The highest Petersburg society is essentially one: in it everyone knows everyone else, everyone even visits everyone else. But this great set has its subdivisions. Anna Arkadyevna Karenina had friends and close ties in three different circles of this highest society. One circle was her husband’s government official set, consisting of his colleagues and subordinates, brought together in the most various and capricious manner, and belonging to different social strata. Anna found it difficult now to recall the feeling of almost awe-stricken reverence which she had at first entertained for these persons. Now she knew all of them as people know one another in a country town; she knew their habits and weaknesses, and where the shoe pinched each one of them. She knew their relations with one another and with the head authorities, knew who was for whom, and how each one maintained his position, and where they agreed and disagreed. But the circle of political, masculine interests had never interested her, in spite of countess Lidia Ivanovna’s influence, and she avoided it.
Петербургский высший круг собственно один; все знают друг друга, даже ездят друг к другу. Но в этом большом круге есть свои подразделения. Анна Аркадьевна Каренина имела друзей и тесные связи в трех различных кругах. Один круг был служебный, официальный круг ее мужа, состоявший из его сослуживцев и подчиненных, самым разнообразным и прихотливым образом связанных и разъединенных в общественных условиях. Анна теперь с трудом могла вспомнить то чувство почти набожного уважения, которое она в первое время имела к этим лицам. Теперь она знала всех их, как знают друг друга в уездном городе; знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какой сапог жмет ногу; знала их отношения друг к другу и к главному центру, знала, кто за кого и как и чем держится, и кто с кем и в чем сходятся и расходятся; но этот круг правительственных, мужских интересов никогда, несмотря на внушения графини Лидии Ивановны, не мог интересовать ее, и она избегала его.
Another little set with which Anna was in close relations was the one by means of which Alexey Alexandrovitch had made his career. The center of this circle was the Countess Lidia Ivanovna. It was a set made up of elderly, ugly, benevolent, and godly women, and clever, learned, and ambitious men. One of the clever people belonging to the set had called it “the conscience of Petersburg society.” Alexey Alexandrovitch had the highest esteem for this circle, and Anna with her special gift for getting on with everyone, had in the early days of her life in Petersburg made friends in this circle also. Now, since her return from Moscow, she had come to feel this set insufferable. It seemed to her that both she and all of them were insincere, and she felt so bored and ill at ease in that world that she went to see the Countess Lidia Ivanovna as little as possible.
Другой близкий Анне кружок — это был тот, через который Алексей Александрович сделал свою карьеру. Центром этого кружка была графиня Лидия Ивановна. Это был кружок старых, некрасивых, добродетельных и набожных женщин и умных, ученых, честолюбивых мужчин. Один из умных людей, принадлежащих к этому кружку, называл его «совестью Петербургского общества». Алексей Александрович очень дорожил этим кружком, и Анна, так умевшая сживаться со всеми, нашла себе в первое время своей петербургской жизни друзей и в этом круге. Теперь же, по возвращении из Москвы, кружок этот ей стал невыносим. Ей показалось, что и она и все они притворяются, и ей стало так скучно и неловко в этом обществе, что она сколько возможно менее ездила к графине Лидии Ивановне.
The third circle with which Anna had ties was preeminently the fashionable world—the world of balls, of dinners, of sumptuous dresses, the world that hung on to the court with one hand, so as to avoid sinking to the level of the demi-monde. For the demi-monde the members of that fashionable world believed that they despised, though their tastes were not merely similar, but in fact identical. Her connection with this circle was kept up through Princess Betsy Tverskaya, her cousin’s wife, who had an income of a hundred and twenty thousand roubles, and who had taken a great fancy to Anna ever since she first came out, showed her much attention, and drew her into her set, making fun of Countess Lidia Ivanovna’s coterie.
Третий круг наконец, где она имела связи, был собственно свет, — свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же. Связь ее с этим кругом держалась чрез княгиню Бетси Тверскую, жену ее двоюродного брата, у которой было сто двадцать тысяч дохода и которая с самого появления Анны в свет особенно полюбила ее, ухаживала зa ней и втягивала в свой круг, смеясь над кругом графини Лидии Ивановны.
“When I’m old and ugly I’ll be the same,” Betsy used to say; “but for a pretty young woman like you it’s early days for that house of charity.”
— Когда стара буду и дурна, я сделаюсь такая же, — говорила Бетси, — но для вас, для молодой, хорошенькой женщины еще рано в эту богадельню.
Anna had at first avoided as far as she could Princess Tverskaya’s world, because it necessitated an expenditure beyond her means, and besides in her heart she preferred the first circle. But since her visit to Moscow she had done quite the contrary. She avoided her serious-minded friends, and went out into the fashionable world. There she met Vronsky, and experienced an agitating joy at those meetings. She met Vronsky specially often at Betsy’s for Betsy was a Vronsky by birth and his cousin. Vronsky was everywhere where he had any chance of meeting Anna, and speaking to her, when he could, of his love. She gave him no encouragement, but every time she met him there surged up in her heart that same feeling of quickened life that had come upon her that day in the railway carriage when she saw him for the first time. She was conscious herself that her delight sparkled in her eyes and curved her lips into a smile, and she could not quench the expression of this delight.
Анна первое время избегала, сколько могла, этого света княгини Тверской, так как он требовал расходов выше ее средств, да и по душе она предпочитала первый; но после поездки в Москву сделалось наоборот. Она избегала нравственных друзей своих и ездила в большой свет. Там она встречала Вронского и испытывала волнующую радость при этих встречах. Особенно часто встречала она Вронского у Бетси, которая была урожденная Вронская и ему двоюродная. Вронский был везде, где только мог встречать Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви. Она ему не подавала никакого повода, но каждый раз, когда она встречалась с ним, в душе ее загоралось то самое чувство оживления, которое нашло на нее в тот день в вагоне, когда она в первый раз увидела его. Она сама чувствовала, что при виде его радость светилась в ее глазах и морщила ее губы в улыбку, и она не могла затушить выражение этой радости.
At first Anna sincerely believed that she was displeased with him for daring to pursue her. Soon after her return from Moscow, on arriving at a soirée where she had expected to meet him, and not finding him there, she realized distinctly from the rush of disappointment that she had been deceiving herself, and that this pursuit was not merely not distasteful to her, but that it made the whole interest of her life.
Первое время Анна искренно верила, что она недовольна им за то, что он позволяет себе преследовать ее; но скоро по возвращении своем из Москвы, приехав на вечер, где она думала встретить его, a его не было, она по овладевшей ею грусти ясно поняла, что она обманывала себя, что это преследование не только не неприятно ей, но что оно составляет весь интерес ее жизни.
The celebrated singer was singing for the second time, and all the fashionable world was in the theater. Vronsky, seeing his cousin from his stall in the front row, did not wait till the entr’acte, but went to her box.
Знаменитая певица пела второй раз, и весь большой свет был в театре. Увидав из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дождавшись антракта, вошел к ней в ложу.
“Why didn’t you come to dinner?” she said to him. “I marvel at the second sight of lovers,” she added with a smile, so that no one but he could hear; “she wasn’t there. But come after the opera.”
— Что ж вы не приехали обедать? —сказала она ему. — Удивляюсь этому ясновиденью влюбленных, — прибавила она с улыбкой, так, чтоб он один слышал: — она не была. Но приезжайте после оперы.
Vronsky looked inquiringly at her. She nodded. He thanked her by a smile, and sat down beside her.
Вронский вопросительно взглянул на нее. Она нагнула голову. Он улыбкой поблагодарил ее и сел подле нее.
“But how I remember your jeers!” continued Princess Betsy, who took a peculiar pleasure in following up this passion to a successful issue. “What’s become of all that? You’re caught, my dear boy.”
— А как я вспоминаю ваши насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особенное удовольствие в следовании за успехом этой страсти. — Куда это все делось! Вы пойманы, мой милый.
“That’s my one desire, to be caught,” answered Vronsky, with his serene, good-humored smile. “If I complain of anything it’s only that I’m not caught enough, to tell the truth. I begin to lose hope.”
— Я только того и желаю, чтобы быть пойманным, — отвечал Вронский с своею спокойною добродушною улыбкой. — Если я жалуюсь, то на то только, что слишком мало пойман, если говорить правду. Я начинаю терять надежду.
“Why, whatever hope can you have?” said Betsy, offended on behalf of her friend. “Entendons nous....” But in her eyes there were gleams of light that betrayed that she understood perfectly and precisely as he did what hope he might have.
— Какую ж вы можете иметь надежду? — сказала Бетси, оскорбившись за своего друга — entendons nous... — Но в глазах ее бегали огоньки, говорившие, что она очень хорошо, и точно так же как и он, понимает, какую он мог иметь, надежду.
“None whatever,” said Vronsky, laughing and showing his even rows of teeth. “Excuse me,” he added, taking an opera-glass out of her hand, and proceeding to scrutinize, over her bare shoulder, the row of boxes facing them. “I’m afraid I’m becoming ridiculous.”
— Никакой, — смеясь и выставляя свои сплошные зубы, сказал Вронский. — Виноват, — прибавил он, взяв из ее руки бинокль и принявшись оглядывать чрез ее обнаженное плечо противуположный ряд лож. — Я боюсь, что становлюсь смешон.
He was very well aware that he ran no risk of being ridiculous in the eyes of Betsy or any other fashionable people. He was very well aware that in their eyes the position of an unsuccessful lover of a girl, or of any woman free to marry, might be ridiculous. But the position of a man pursuing a married woman, and, regardless of everything, staking his life on drawing her into adultery, has something fine and grand about it, and can never be ridiculous; and so it was with a proud and gay smile under his mustaches that he lowered the opera-glass and looked at his cousin.
Он знал очень хорошо, что в глазах Бетси и всех светских людей он не рисковал быть сметным. Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
“But why was it you didn’t come to dinner?” she said, admiring him.
— А отчего вы не приехали обедать? — сказала она, любуясь им.
“I must tell you about that. I was busily employed, and doing what, do you suppose? I’ll give you a hundred guesses, a thousand ... you’d never guess. I’ve been reconciling a husband with a man who’d insulted his wife. Yes, really!”
— Это надо рассказать вам. Я был занят, и чем? Даю вам это из ста, из тысячи... не угадаете. Я мирил мужа с оскорбителем его жены. Да, право!
“Well, did you succeed?”
— Что ж, и помирили?
“You really must tell me about it,” she said, getting up. “Come to me in the next entr’acte.”
— Надо, чтобы вы мне это рассказали, — сказала она вставая. — Приходите в тот антракт.
“I can’t; I’m going to the French theater.”
— Нельзя; я еду во Французский театр.
“From Nilsson?” Betsy queried in horror, though she could not herself have distinguished Nilsson’s voice from any chorus girl’s.
— От Нильсон? — с ужасом спросила Бетси, которая ни зa что бы не распознала Нильсон от всякой хористки.
“Can’t help it. I’ve an appointment there, all to do with my mission of peace.”
— Что ж делать? Мне там свиданье, всё по этому делу моего миротворства.
“‘Blessed are the peacemakers; theirs is the kingdom of heaven,’” said Betsy, vaguely recollecting she had heard some similar saying from someone. “Very well, then, sit down, and tell me what it’s all about.”
— Блаженны миротворцы, они спасутся, —сказала Бетси, вспоминая что-то подобное, слышанное ею от кого-то. — Ну, так садитесь, расскажите, что такое?
And she sat down again.
И она опять села.