“This is rather indiscreet, but it’s so good it’s an awful temptation to tell the story,” said Vronsky, looking at her with his laughing eyes. “I’m not going to mention any names.”
— Это немножко нескромно, но так мило, что ужасно хочется рассказать, — сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. — Я не буду называть фамилий.
“But I shall guess, so much the better.”
— Но я буду угадывать, тем лучше.
“Well, listen: two festive young men were driving—”
— Слушайте же: едут два веселые молодые человека...
“Officers of your regiment, of course?”
— Разумеется, офицеры вашего полка?
“I didn’t say they were officers,—two young men who had been lunching.”
— Я не говорю офицеры, просто два позавтракавшие молодые человека...
“In other words, drinking.”
— Переводите: выпившие.
“Possibly. They were driving on their way to dinner with a friend in the most festive state of mind. And they beheld a pretty woman in a hired sledge; she overtakes them, looks round at them, and, so they fancy anyway, nods to them and laughs. They, of course, follow her. They gallop at full speed. To their amazement, the fair one alights at the entrance of the very house to which they were going. The fair one darts upstairs to the top story. They get a glimpse of red lips under a short veil, and exquisite little feet.”
— Может быть. Едут на обед к товарищу, в самом веселом расположении духа. И видят, хорошенькая женщина обгоняет их на извозчике, оглядывается и, им по крайней мере кажется, кивает им и смеется. Они, разумеется, зa ней. Скачут во весь дух. К удивлению их, красавица останавливается у подъезда того самого дома, куда они едут. Красавица взбегает на верхний этаж. Они видят только румяные губки из-под короткого вуаля и прекрасные маленькие ножки.
“You describe it with such feeling that I fancy you must be one of the two.”
— Вы с таким чувством это рассказываете, что, мне кажется, вы сами один из этих двух.
“And after what you said, just now! Well, the young men go in to their comrade’s; he was giving a farewell dinner. There they certainly did drink a little too much, as one always does at farewell dinners. And at dinner they inquire who lives at the top in that house. No one knows; only their host’s valet, in answer to their inquiry whether any ‘young ladies’ are living on the top floor, answered that there were a great many of them about there. After dinner the two young men go into their host’s study, and write a letter to the unknown fair one. They compose an ardent epistle, a declaration in fact, and they carry the letter upstairs themselves, so as to elucidate whatever might appear not perfectly intelligible in the letter.”
— А сейчас вы мне что говорили? Ну, молодые люди входят к товарищу, у него обед прощальный. Тут точно они выпивают, может быть, лишнее, как всегда на прощальных обедах. И за обедом расспрашивают, кто живет наверху в этом доме. Никто не знает, и только лакей хозяина на их вопрос: живут ли наверху мамзели, отвечает, что их тут очень много. После обеда молодые люди отправляются в кабинет к хозяину и пишут письмо к неизвестной. Написали страстное письмо, признание, и сами несут письмо наверх, чтобы разъяснить то, что в письме оказалось бы не совсем понятным.
“Why are you telling me these horrible stories? Well?”
— Зачем вы мне такие гадости рассказываете? Ну?
“They ring. A maid-servant opens the door, they hand her the letter, and assure the maid that they’re both so in love that they’ll die on the spot at the door. The maid, stupefied, carries in their messages. All at once a gentleman appears with whiskers like sausages, as red as a lobster, announces that there is no one living in the flat except his wife, and sends them both about their business.”
— Звонят. Выходит девушка, они дают письмо и уверяют девушку, что оба так влюблены, что сейчас умрут тут у двери. Девушка в недоумении ведет переговоры. Вдруг является господин с бакенбардами колбасиками, красный, как рак, объявляет, что в доме никого не живет, кроме его жены, и выгоняет обоих.
“How do you know he had whiskers like sausages, as you say?”
— Почему же вы знаете, что у него бакенбарды, как вы говорите, колбасиками?
“Ah, you shall hear. I’ve just been to make peace between them.”
— А вот слушайте. Нынче я ездил мирить их.
“Well, and what then?”
— Ну, и что же?
“That’s the most interesting part of the story. It appears that it’s a happy couple, a government clerk and his lady. The government clerk lodges a complaint, and I became a mediator, and such a mediator!... I assure you Talleyrand couldn’t hold a candle to me.”
— Тут-то самое интересное. Оказывается, что это счастливая чета титулярного советника и титулярной советницы. Титулярный советник подает жалобу, и я делаюсь примирителем, и каким!... Уверяю вас, Талейран ничто в сравнении со мной.
“Why, where was the difficulty?”
— В чем же трудность?
“Ah, you shall hear.... We apologize in due form: we are in despair, we entreat forgiveness for the unfortunate misunderstanding. The government clerk with the sausages begins to melt, but he, too, desires to express his sentiments, and as soon as ever he begins to express them, he begins to get hot and say nasty things, and again I’m obliged to trot out all my diplomatic talents. I allowed that their conduct was bad, but I urged him to take into consideration their heedlessness, their youth; then, too, the young men had only just been lunching together. ‘You understand. They regret it deeply, and beg you to overlook their misbehavior.’ The government clerk was softened once more. ‘I consent, count, and am ready to overlook it; but you perceive that my wife—my wife’s a respectable woman—has been exposed to the persecution, and insults, and effrontery of young upstarts, scoundrels....’ And you must understand, the young upstarts are present all the while, and I have to keep the peace between them. Again I call out all my diplomacy, and again as soon as the thing was about at an end, our friend the government clerk gets hot and red, and his sausages stand on end with wrath, and once more I launch out into diplomatic wiles.”
— Да вот послушайте... Мы извинились как следует: «мы в отчаянии, мы просим простить за несчастное недоразумение». Титулярный советник с колбасиками начинает таять, но желает тоже выразить свои чувства и как только он начинает выражать их, так начинает горячиться и говорить грубости, и опять я должен пускать в ход все свои дипломатические таланты. «Я согласен, что поступок их нехорош, но прошу вас принять во внимание недоразумение, молодость; потом молодые люди только позавтракали. Вы понимаете. Они раскаиваются от всей души, просят простить их вину». Титулярный советник опять смягчается: «Я согласен, граф, и я готов простить, но понимаете, что моя жена, моя жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз...» А вы понимаете, мальчишка этот тут, и мне надо примирять их. Опять я пускаю в ход дипломацию, и опять, как только надо заключить всё дело, мой титулярный советник горячится, краснеет, колбасики поднимаются, и опять я разливаюсь в дипломатических тонкостях.
“Ah, he must tell you this story!” said Betsy, laughing, to a lady who came into her box. “He has been making me laugh so.”
— Ах, это надо рассказать вам! — смеясь обратилась Бетси к входившей в ее ложу даме. — Он так насмешил меня.
“Well, bonne chance!” she added, giving Vronsky one finger of the hand in which she held her fan, and with a shrug of her shoulders she twitched down the bodice of her gown that had worked up, so as to be duly naked as she moved forward towards the footlights into the light of the gas, and the sight of all eyes.
— Ну, bonne chance, — прибавила она, подавая Вронскому палец, свободный от держания веера, и движением плеч опуская поднявшийся лиф платья, с тем чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед, к рампе, на свет газа и на все глаза.
Vronsky drove to the French theater, where he really had to see the colonel of his regiment, who never missed a single performance there. He wanted to see him, to report on the result of his mediation, which had occupied and amused him for the last three days. Petritsky, whom he liked, was implicated in the affair, and the other culprit was a capital fellow and first-rate comrade, who had lately joined the regiment, the young Prince Kedrov. And what was most important, the interests of the regiment were involved in it too.
Вронский поехал во Французский театр, где ему действительно нужно было видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во Французском театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве, которое занимало и забавляло его уже третий день. В деле этом был замешан Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый, отличный товарищ, молодой князь Кедров. А главное, тут были замешаны интересы полка.
Both the young men were in Vronsky’s company. The colonel of the regiment was waited upon by the government clerk, Venden, with a complaint against his officers, who had insulted his wife. His young wife, so Venden told the story—he had been married half a year—was at church with her mother, and suddenly overcome by indisposition, arising from her interesting condition, she could not remain standing, she drove home in the first sledge, a smart-looking one, she came across. On the spot the officers set off in pursuit of her; she was alarmed, and feeling still more unwell, ran up the staircase home. Venden himself, on returning from his office, heard a ring at their bell and voices, went out, and seeing the intoxicated officers with a letter, he had turned them out. He asked for exemplary punishment.
Оба были в эскадроне Вронского. К полковому командиру приезжал чиновник, титулярный советник Венден, с жалобой на его офицеров, которые оскорбили его жену. Молодая жена его, как рассказывал Венден, — он был женат полгода, — была в церкви с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного положения, не могла больше стоять и поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике. Тут за ней погнались офицеры, она испугалась и, еще более разболевшись, взбежала по лестнице домой. Сам Венден, вернувшись из присутствия, услыхал звонок и какие-то голоса, вышел и, увидав пьяных офицеров с письмом, вытолкал их. Он просил строгого наказания.
“Yes, it’s all very well,” said the colonel to Vronsky, whom he had invited to come and see him. “Petritsky’s becoming impossible. Not a week goes by without some scandal. This government clerk won’t let it drop, he’ll go on with the thing.”
— Нет, как хотите, — сказал полковой командир Вронскому, пригласив его к себе, — Петрицкий становится невозможным. Не проходит недели без истории. Этот чиновник не оставит дела, он пойдет дальше.
Vronsky saw all the thanklessness of the business, and that there could be no question of a duel in it, that everything must be done to soften the government clerk, and hush the matter up. The colonel had called in Vronsky just because he knew him to be an honorable and intelligent man, and, more than all, a man who cared for the honor of the regiment. They talked it over, and decided that Petritsky and Kedrov must go with Vronsky to Venden’s to apologize. The colonel and Vronsky were both fully aware that Vronsky’s name and rank would be sure to contribute greatly to the softening of the injured husband’s feelings. And these two influences were not in fact without effect; though the result remained, as Vronsky had described, uncertain.
Вронский видел всю неблаговидность этого дела и что тут дуэли быть не может, что надо всё сделать, чтобы смягчить этого титулярного советника и замять дело. Полковой командир призвал Вронского именно потому, что знал его за благородного и умного человека и, главное, зa человека, дорожащего честью полка. Они потолковали и решили, что надо ехать Петрицкому и Кедрову с Вронским к этому титулярному советнику извиняться. Полковой командир и Вронский оба понимали, что имя Вронского и флигель-адъютантский вензель должны много содействовать смягчению титулярного советника. И действительно, эти два средства оказались отчасти действительны; но результат примирения остался сомнительным, как и рассказывал Вронский.
On reaching the French theater, Vronsky retired to the foyer with the colonel, and reported to him his success, or non-success. The colonel, thinking it all over, made up his mind not to pursue the matter further, but then for his own satisfaction proceeded to cross-examine Vronsky about his interview; and it was a long while before he could restrain his laughter, as Vronsky described how the government clerk, after subsiding for a while, would suddenly flare up again, as he recalled the details, and how Vronsky, at the last half word of conciliation, skillfully manœuvered a retreat, shoving Petritsky out before him.
Приехав во Французский театр, Вронский удалился с полковым командиром в фойе и рассказал ему свой успех или неуспех. Обдумав всё, полковой командир решил оставить дело без последствий, но потом ради удовольствия стал расспрашивать Вронского о подробностях его свиданья и долго не мог удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского о том, как затихавший титулярный советник вдруг опять разгорался, вспоминая подробности дела, и как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался, толкая вперед себя Петрицкого.
“It’s a disgraceful story, but killing. Kedrov really can’t fight the gentleman! Was he so awfully hot?” he commented, laughing. “But what do you say to Claire today? She’s marvelous,” he went on, speaking of a new French actress. “However often you see her, every day she’s different. It’s only the French who can do that.”
— Скверная история, но уморительная. Не может же Кедров драться с этим господином! Так ужасно горячился? —смеясь переспросил он. — А какова нынче Клер? Чудо! — сказал он про новую французскую актрису. — Сколько ни смотри, каждый день новая. Только одни французы могут это.