Princess Betsy drove home from the theater, without waiting for the end of the last act. She had only just time to go into her dressing-room, sprinkle her long, pale face with powder, rub it, set her dress to rights, and order tea in the big drawing-room, when one after another carriages drove up to her huge house in Bolshaia Morskaia. Her guests stepped out at the wide entrance, and the stout porter, who used to read the newspapers in the mornings behind the glass door, to the edification of the passers-by, noiselessly opened the immense door, letting the visitors pass by him into the house.
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
Almost at the same instant the hostess, with freshly arranged coiffure and freshened face, walked in at one door and her guests at the other door of the drawing-room, a large room with dark walls, downy rugs, and a brightly lighted table, gleaming with the light of candles, white cloth, silver samovar, and transparent china tea-things.
Почти в одно и то же время вошли: хозяйка с освеженною прической и освеженным лицом из одной двери и гости из другой в большую гостиную с темными стенами, пушистыми коврами и ярко освещенным столом, блестевшим под огнями в свеч белизною скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором чайного прибора.
The hostess sat down at the table and took off her gloves. Chairs were set with the aid of footmen, moving almost imperceptibly about the room; the party settled itself, divided into two groups: one round the samovar near the hostess, the other at the opposite end of the drawing-room, round the handsome wife of an ambassador, in black velvet, with sharply defined black eyebrows. In both groups conversation wavered, as it always does, for the first few minutes, broken up by meetings, greetings, offers of tea, and as it were, feeling about for something to rest upon.
Хозяйка села за самовар и сняла перчатки. Передвигая стулья с помощью незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, — у самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной — около красивой жены посланника в черном бархате и с черными резкими бровями. Разговор в обоих центрах, как и всегда в первые минуты, колебался, перебиваемый встречами, приветствиями, предложением чая, как бы отыскивая, на чем остановиться.
“She’s exceptionally good as an actress; one can see she’s studied Kaulbach,” said a diplomatic attaché in the group round the ambassador’s wife. “Did you notice how she fell down?...”
— Она необыкновенно хороша как актриса; видно, что она изучила Каульбаха, — говорил дипломат в кружке жены посланника, — вы заметили, как она упала...
“Oh, please, don’t let us talk about Nilsson! No one can possibly say anything new about her,” said a fat, red-faced, flaxen-headed lady, without eyebrows and chignon, wearing an old silk dress. This was Princess Myakaya, noted for her simplicity and the roughness of her manners, and nicknamed enfant terrible. Princess Myakaya, sitting in the middle between the two groups, and listening to both, took part in the conversation first of one and then of the other. “Three people have used that very phrase about Kaulbach to me today already, just as though they had made a compact about it. And I can’t see why they liked that remark so.”
— Ах, пожалуйста, не будем говорить про Нильсон! Про нее нельзя ничего сказать нового, — сказала толстая, красная, без бровей и без шиньона, белокурая дама в старом шелковом платье. Это была княгиня Мягкая, известная своею простотой, грубостью обращения и прозванная enfant terrible. Княгиня Мягкая сидела посередине между обоими кружками и, прислушиваясь, принимала участие то в том, то в другом. — Мне нынче три человека сказали эту самую фразу про Каульбаха, точно сговорились. И фраза, не знаю чем, так понравилась им.
The conversation was cut short by this observation, and a new subject had to be thought of again.
Разговор был прерван этим замечанием, и надо было придумывать опять новую тему.
“Do tell me something amusing but not spiteful,” said the ambassador’s wife, a great proficient in the art of that elegant conversation called by the English small talk. She addressed the attaché, who was at a loss now what to begin upon.
— Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, — сказала жена посланника, великая мастерица изящного разговора, называемого по-английски small-talk обращаясь к дипломату, тоже не знавшему, что теперь начать.
“They say that that’s a difficult task, that nothing’s amusing that isn’t spiteful,” he began with a smile. “But I’ll try. Get me a subject. It all lies in the subject. If a subject’s given me, it’s easy to spin something round it. I often think that the celebrated talkers of the last century would have found it difficult to talk cleverly now. Everything clever is so stale....”
— Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, — начал он с улыбкою. — Но я попробую. Дайте тему. Всё дело в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого века были бы теперь в затруднении говорить умно. Всё умное так надоело...
“That has been said long ago,” the ambassador’s wife interrupted him, laughing.
— Давно уж сказано, — смеясь перебила его жена посланника.
The conversation began amiably, but just because it was too amiable, it came to a stop again. They had to have recourse to the sure, never-failing topic—gossip.
Разговор начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он опять остановился. Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству — злословию.
“Don’t you think there’s something Louis Quinze about Tushkevitch?” he said, glancing towards a handsome, fair-haired young man, standing at the table.
— Вы не находите, что в Тушкевиче есть что-то Louis XV? — сказал он, указывая глазами на красивого белокурого молодого человека, стоявшего у стола.
“Oh, yes! He’s in the same style as the drawing-room and that’s why it is he’s so often here.”
— О, да! Он в одном вкусе с гостиной, от этого он так часто и бывает здесь.
This conversation was maintained, since it rested on allusions to what could not be talked of in that room—that is to say, of the relations of Tushkevitch with their hostess.
Этот разговор поддержался, так как говорилось намеками именно о том, чего нельзя было говорить в этой гостиной, то есть об отношениях Тушкевича к хозяйке.
Round the samovar and the hostess the conversation had been meanwhile vacillating in just the same way between three inevitable topics: the latest piece of public news, the theater, and scandal. It, too, came finally to rest on the last topic, that is, ill-natured gossip.
Около самовара и хозяйки разговор между тем, точно так же поколебавшись несколько времени между тремя неизбежными темами: последнею общественною новостью, театром и осуждением ближнего, тоже установился, попав на последнюю тему, то есть на злословие.
“Have you heard the Maltishtcheva woman—the mother, not the daughter—has ordered a costume in diable rose color?”
— Вы слышали, и Мальтищева, —не дочь, а мать, — шьет себе костюм diable rose.
“Nonsense! No, that’s too lovely!”
— Не может быть! Нет, это прелестно!
“I wonder that with her sense—for she’s not a fool, you know—that she doesn’t see how funny she is.”
— Я удивляюсь, как с ее умом, — она ведь не глупа, — не видеть, как она смешна.
Everyone had something to say in censure or ridicule of the luckless Madame Maltishtcheva, and the conversation crackled merrily, like a burning faggot-stack.
Каждый имел что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал, как разгоревшийся костер.
The husband of Princess Betsy, a good-natured fat man, an ardent collector of engravings, hearing that his wife had visitors, came into the drawing-room before going to his club. Stepping noiselessly over the thick rugs, he went up to Princess Myakaya.
Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный собиратель гравюр, узнав, что у жены гости, зашел пред клубом в гостиную. Неслышно, по мягкому ковру, он подошел к княгине Мягкой.
“How did you like Nilsson?” he asked.
— Как вам понравилась Нильсон? — сказал он.
“Oh, how can you steal upon anyone like that! How you startled me!” she responded. “Please don’t talk to me about the opera; you know nothing about music. I’d better meet you on your own ground, and talk about your majolica and engravings. Come now, what treasure have you been buying lately at the old curiosity shops?”
— Ах, можно ли так подкрадываться? Как вы меня испугали, — отвечала она. — Не говорите, пожалуйста, со мной про оперу, вы ничего не понимаете в музыке. Лучше я спущусь до вас и буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры. Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?
“Would you like me to show you? But you don’t understand such things.”
— Хотите, я вам покажу? Но вы не знаете толку.
“Oh, do show me! I’ve been learning about them at those—what’s their names?... the bankers ... they’ve some splendid engravings. They showed them to us.”
— Покажите. Я выучилась у этих, как их зовут... банкиры... у них прекрасные есть гравюры. Они нам показывали.
“Why, have you been at the Schützburgs?” asked the hostess from the samovar.
— Как, вы были у Шюцбург? —спросила хозяйка от самовара.
“Yes, ma chère. They asked my husband and me to dinner, and told us the sauce at that dinner cost a hundred pounds,” Princess Myakaya said, speaking loudly, and conscious everyone was listening; “and very nasty sauce it was, some green mess. We had to ask them, and I made them sauce for eighteen pence, and everybody was very much pleased with it. I can’t run to hundred-pound sauces.”
— Были, ma chère. Они нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что соус на этом обеде стоил тысячу рублей, — громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все ее слушают, — и очень гадкий соус, что-то зеленое. Надо было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны. Я не могу делать тысячерублевых соусов.
“She’s unique!” said the lady of the house.
— Она единственна! — сказала хозяйка.
“Marvelous!” said someone.
— Удивительна! — сказал кто-то.
The sensation produced by Princess Myakaya’s speeches was always unique, and the secret of the sensation she produced lay in the fact that though she spoke not always appropriately, as now, she said simple things with some sense in them. In the society in which she lived such plain statements produced the effect of the wittiest epigram. Princess Myakaya could never see why it had that effect, but she knew it had, and took advantage of it.
Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим.
As everyone had been listening while Princess Myakaya spoke, and so the conversation around the ambassador’s wife had dropped, Princess Betsy tried to bring the whole party together, and turned to the ambassador’s wife.
Так как во время речи княгини Мягкой все ее слушали и разговор около жены посланника прекратился, хозяйка хотела связать всё общество воедино и обратилась к жене посланника.
“Will you really not have tea? You should come over here by us.”
— Решительно вы не хотите чаю? Вы бы перешли к нам.
“No, we’re very happy here,” the ambassador’s wife responded with a smile, and she went on with the conversation that had been begun.
— Нет, нам очень хорошо здесь, — с улыбкой отвечала жена посланника и продолжала начатый разговор.
It was a very agreeable conversation. They were criticizing the Karenins, husband and wife.
Разговор был очень приятный. Осуждали Карениных, жену и мужа.
“Anna is quite changed since her stay in Moscow. There’s something strange about her,” said her friend.
— Анна очень переменилась с своей московской поездки. В ней есть что-то странное, — говорила ее приятельница.
“The great change is that she brought back with her the shadow of Alexey Vronsky,” said the ambassador’s wife.
— Перемена главная та, что она привезла с собою тень Алексея Вронского, — сказала жена посланника.
“Well, what of it? There’s a fable of Grimm’s about a man without a shadow, a man who’s lost his shadow. And that’s his punishment for something. I never could understand how it was a punishment. But a woman must dislike being without a shadow.”
— Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени. И это ему наказанье за что-то. Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но женщине должно быть неприятно без тени.
“Yes, but women with a shadow usually come to a bad end,” said Anna’s friend.
— Да, но женщины с тенью обыкновенно дурно кончают, — сказала приятельница Анны.
“Bad luck to your tongue!” said Princess Myakaya suddenly. “Madame Karenina’s a splendid woman. I don’t like her husband, but I like her very much.”
— Типун вам на язык, — сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. — Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.
“Why don’t you like her husband? He’s such a remarkable man,” said the ambassador’s wife. “My husband says there are few statesmen like him in Europe.”
— Отчего же вы не любите мужа? Он такой замечательный человек, —сказала жена посланника. — Муж говорит, что таких государственных людей мало в Европе.
“And my husband tells me just the same, but I don’t believe it,” said Princess Myakaya. “If our husbands didn’t talk to us, we should see the facts as they are. Alexey Alexandrovitch, to my thinking, is simply a fool. I say it in a whisper ... but doesn’t it really make everything clear? Before, when I was told to consider him clever, I kept looking for his ability, and thought myself a fool for not seeing it; but directly I said, he’s a fool, though only in a whisper, everything’s explained, isn’t it?”
— И мне то же говорит муж, но я не верю, — сказала княгиня Мягкая. — Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это... Не правда ли, как всё ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила, что я сама глупа, не видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно стало, не правда ли?
“How spiteful you are today!”
— Как вы злы нынче!
“Not a bit. I’d no other way out of it. One of the two had to be a fool. And, well, you know one can’t say that of oneself.”
— Нисколько. У меня нет другого выхода. Кто-нибудь из нас двух глуп. Ну, а вы знаете, про себя нельзя этого никогда сказать.
“‘No one is satisfied with his fortune, and everyone is satisfied with his wit.’” The attaché repeated the French saying.
— Никто не доволен своим состоянием, и всякий доволен своим умом, — сказал дипломат французский стих.
“That’s just it, just it,” Princess Myakaya turned to him. “But the point is that I won’t abandon Anna to your mercies. She’s so nice, so charming. How can she help it if they’re all in love with her, and follow her about like shadows?”
— Вот-вот именно, — поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. — Но дело в том, что Анну я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей делать, если все влюблены в нее и как тени ходят за ней?
“Oh, I had no idea of blaming her for it,” Anna’s friend said in self-defense.
— Да я и не думаю осуждать, — оправдывалась приятельница Анны.
“If no one follows us about like a shadow, that’s no proof that we’ve any right to blame her.”
— Если за нами никто не ходит как тень, то это не доказывает, что мы имеем право осуждать.
And having duly disposed of Anna’s friend, the Princess Myakaya got up, and together with the ambassador’s wife, joined the group at the table, where the conversation was dealing with the king of Prussia.
И, отделав как следовало приятельницу Анны, княгиня Мягкая встала и вместе с женой посланника присоединилась к столу, где шел общий разговор о Прусском короле.
“What wicked gossip were you talking over there?” asked Betsy.
— О чем вы там злословили? — спросила Бетси.
“About the Karenins. The princess gave us a sketch of Alexey Alexandrovitch,” said the ambassador’s wife with a smile, as she sat down at the table.
— О Карениных. Княгиня делала характеристику Алексея Александровича, — отвечала жена посланника, с улыбкой садясь к столу.
“Pity we didn’t hear it!” said Princess Betsy, glancing towards the door. “Ah, here you are at last!” she said, turning with a smile to Vronsky, as he came in.
— Жалко, что мы не слыхали, — сказала хозяйка, взглядывая на входную дверь. — А, вот и вы наконец! — обратилась она с улыбкой к входившему Вронскому.
Vronsky was not merely acquainted with all the persons whom he was meeting here; he saw them all every day; and so he came in with the quiet manner with which one enters a room full of people from whom one has only just parted.
Вронский был не только знаком со всеми, но видал каждый день всех, кого он тут встретил, и потому он вошел с теми спокойными приемами, с какими входят в комнату к людям, от которых только что вышли.
“Where do I come from?” he said, in answer to a question from the ambassador’s wife. “Well, there’s no help for it, I must confess. From the opera bouffe. I do believe I’ve seen it a hundred times, and always with fresh enjoyment. It’s exquisite! I know it’s disgraceful, but I go to sleep at the opera, and I sit out the opera bouffe to the last minute, and enjoy it. This evening....”
— Откуда я? — отвечал он на вопрос жены посланника. — Что же делать, надо признаться. Из Буфф. Кажется, в сотый раз, и всё с новым удовольствием. Прелесть! Я знаю, что это стыдно; но в опере я сплю, а в Буффах до последней минуты досиживаю, и весело. Нынче...
He mentioned a French actress, and was going to tell something about her; but the ambassador’s wife, with playful horror, cut him short.
Он назвал французскую актрису и хотел что-то рассказывать про нее; но жена посланника с шутливым ужасом перебила его.
“Please don’t tell us about that horror.”
— Пожалуйста, не рассказывайте про этот ужас.
“All right, I won’t especially as everyone knows those horrors.”
— Ну, не буду, тем более, что все знают эти ужасы.
“And we should all go to see them if it were accepted as the correct thing, like the opera,” chimed in Princess Myakaya.
— И все бы поехали туда, еслиб это было так же принято, как опера, — подхватила княгиня Мягкая.