Steps were heard at the door, and Princess Betsy, knowing it was Madame Karenina, glanced at Vronsky. He was looking towards the door, and his face wore a strange new expression. Joyfully, intently, and at the same time timidly, he gazed at the approaching figure, and slowly he rose to his feet. Anna walked into the drawing-room. Holding herself extremely erect, as always, looking straight before her, and moving with her swift, resolute, and light step, that distinguished her from all other society women, she crossed the short space to her hostess, shook hands with her, smiled, and with the same smile looked around at Vronsky. Vronsky bowed low and pushed a chair up for her.
У входной двери послышались шаги, и княгиня Бетси, зная, что это Каренина, взглянула на Вронского. Он смотрел на дверь, и лицо его имело странное новое выражение. Он радостно, пристально и вместе робко смотрел на входившую и медленно приподнимался. В гостиную входила Анна. Как всегда держась чрезвычайно прямо, своим быстрым, твердым и легким шагом, отличавшим ее от походки других светских женщин, и не изменяя направления взгляда, она сделала те несколько шагов, которые отделяли ее от хозяйки, пожала ей руку, улыбнулась и с этою улыбкой оглянулась на Вронского. Вронский низко поклонился и подвинул ей стул.
She acknowledged this only by a slight nod, flushed a little, and frowned. But immediately, while rapidly greeting her acquaintances, and shaking the hands proffered to her, she addressed Princess Betsy:
Она отвечала только наклонением головы, покраснела и нахмурилась. Но тотчас же, быстро кивая знакомым и пожимая протягиваемые руки, она обратилась к хозяйке.
“I have been at Countess Lidia’s, and meant to have come here earlier, but I stayed on. Sir John was there. He’s very interesting.”
— Я была у графини Лидии и хотела раньше приехать, но засиделась. У ней был сэр Джон. Очень интересный.
“Oh, that’s this missionary?”
— Ах, это миссионер этот?
“Yes; he told us about the life in India, most interesting things.”
— Да, он рассказывал про индейскую жизнь очень интересно.
The conversation, interrupted by her coming in, flickered up again like the light of a lamp being blown out.
Разговор, перебитый приездом, опять замотался, как огонь задуваемой лампы.
“Sir John! Yes, Sir John; I’ve seen him. He speaks well. The Vlassieva girl’s quite in love with him.”
— Сэр Джон! Да, сэр Джон. Я его видела. Он хорошо говорит. Власьева совсем влюблена в него.
“And is it true the younger Vlassieva girl’s to marry Topov?”
— А правда, что Власьева меньшая выходит зa Топова?
“Yes, they say it’s quite a settled thing.”
— Да, говорят, что это совсем решено.
“I wonder at the parents! They say it’s a marriage for love.”
— Я удивляюсь родителям. Говорят, это брак по страсти.
“For love? What antediluvian notions you have! Can one talk of love in these days?” said the ambassador’s wife.
— По страсти? Какие у вас антидилювиальные мысли! Кто нынче говорит про страсти? —сказала жена посланника.
“What’s to be done? It’s a foolish old fashion that’s kept up still,” said Vronsky.
— Что делать? Эта глупая старая мода всё еще не выводится, — сказал Вронский.
“So much the worse for those who keep up the fashion. The only happy marriages I know are marriages of prudence.”
— Тем хуже для тех, кто держится этой моды. Я знаю счастливые браки только по рассудку.
“Yes, but then how often the happiness of these prudent marriages flies away like dust just because that passion turns up that they have refused to recognize,” said Vronsky.
— Да, но зато, как часто счастье браков по рассудку разлетается как пыль именно оттого, что появляется та самая страсть, которую не признавали, — сказал Вронский.
“But by marriages of prudence we mean those in which both parties have sown their wild oats already. That’s like scarlatina—one has to go through it and get it over.”
— Но браками по рассудку мы называем те, когда уже оба перебесились. Это как скарлатина, чрез это надо пройти.
“Then they ought to find out how to vaccinate for love, like smallpox.”
— Тогда надо выучиться искусственно прививать любовь, как оспу.
“I was in love in my young days with a deacon,” said the Princess Myakaya. “I don’t know that it did me any good.”
— Я была в молодости влюблена в дьячка, — сказала княгиня Мягкая. — Не знаю, помогло ли мне это.
“No; I imagine, joking apart, that to know love, one must make mistakes and then correct them,” said Princess Betsy.
— Нет, я думаю, без шуток, что для того чтоб узнать любовь, надо ошибиться и потом поправиться, — сказала княгиня Бетси.
“Even after marriage?” said the ambassador’s wife playfully.
— Даже после брака? — шутливо сказала жена посланника.
“‘It’s never too late to mend.’” The attaché repeated the English proverb.
— Никогда не поздно раскаяться, — сказал дипломат английскую пословицу.
“Just so,” Betsy agreed; “one must make mistakes and correct them. What do you think about it?” she turned to Anna, who, with a faintly perceptible resolute smile on her lips, was listening in silence to the conversation.
— Вот именно, —подхватила Бетси, — надо ошибиться и поправиться. Как вы об этом думаете? — обратилась она к Анне, которая с чуть заметною твердою улыбкой на губах молча слушала этот разговор.
“I think,” said Anna, playing with the glove she had taken off, “I think ... of so many men, so many minds, certainly so many hearts, so many kinds of love.”
— Я думаю, — сказала Анна, играя снятою перчаткой, —я думаю... если сколько голов, столько умов, то и сколько сердец, столько родов любви.
Vronsky was gazing at Anna, and with a fainting heart waiting for what she would say. He sighed as after a danger escaped when she uttered these words.
Вронский смотрел на Анну и с замиранием сердца ждал, что она скажет. Он вздохнул как бы после опасности, когда она выговорила эти слова.
Anna suddenly turned to him.
Анна вдруг обратилась к нему:
“Oh, I have had a letter from Moscow. They write me that Kitty Shtcherbatskaya’s very ill.”
— А я получила из Москвы письмо. Мне пишут, что Кити Щербацкая очень больна.
“Really?” said Vronsky, knitting his brows.
— Неужели? — нахмурившись сказал Вронский.
Anna looked sternly at him.
Анна строго посмотрела на него.
“That doesn’t interest you?”
— Вас не интересует это?
“On the contrary, it does, very much. What was it exactly they told you, if I may know?” he questioned.
— Напротив, очень. Что именно вам пишут, если можно узнать? — спросил он.
Anna got up and went to Betsy.
Анна встала и подошла к Бетси.
“Give me a cup of tea,” she said, standing at her table.
— Дайте мне чашку чая, — сказала она, останавливаясь за ее стулом.
While Betsy was pouring out the tea, Vronsky went up to Anna.
Пока княгиня Бетси наливала ей чай, Вронский подошел к Анне.
“What is it they write to you?” he repeated.
— Что же вам пишут? — повторил он.
“I often think men have no understanding of what’s not honorable though they’re always talking of it,” said Anna, without answering him. “I’ve wanted to tell you so a long while,” she added, and moving a few steps away, she sat down at a table in a corner covered with albums.
— Я часто думаю, что мужчины не понимают того, что неблагородно, а всегда говорят об этом, —сказала Анна, не отвечая ему. — Я давно хотела сказать вам, — прибавила она и, перейдя несколько шагов, села у углового стола с альбомами.
“I don’t quite understand the meaning of your words,” he said, handing her the cup.
— Я не совсем понимаю значение ваших слов, — сказал он, подавая ей чашку.
She glanced towards the sofa beside her, and he instantly sat down.
Она взглянула на диван подле себя, и он тотчас же сел.
“Yes, I have been wanting to tell you,” she said, not looking at him. “You behaved wrongly, very wrongly.”
— Да, я хотела сказать вам, — сказала она, не глядя на него. — Вы дурно поступили, дурно, очень дурно.
“Do you suppose I don’t know that I’ve acted wrongly? But who was the cause of my doing so?”
— Разве я не знаю, что я дурно поступил? Но кто причиной, что я поступил так?
“What do you say that to me for?” she said, glancing severely at him.
— Зачем вы говорите мне это? — сказала она, строго взглядывая на него.
“You know what for,” he answered boldly and joyfully, meeting her glance and not dropping his eyes.
— Вы знаете зачем, — отвечал он смело и радостно, встречая ее взгляд и не спуская глаз.
Not he, but she, was confused.
Не он, а она смутилась.
“That only shows you have no heart,” she said. But her eyes said that she knew he had a heart, and that was why she was afraid of him.
— Это доказывает только то, что у вас нет сердца, — сказала она. Но взгляд ее говорил, что она знает, что у него есть сердце, и от этого-то боится его.
“What you spoke of just now was a mistake, and not love.”
— То, о чем вы сейчас говорили, была ошибка, а не любовь.
“Remember that I have forbidden you to utter that word, that hateful word,” said Anna, with a shudder. But at once she felt that by that very word “forbidden” she had shown that she acknowledged certain rights over him, and by that very fact was encouraging him to speak of love. “I have long meant to tell you this,” she went on, looking resolutely into his eyes, and hot all over from the burning flush on her cheeks. “I’ve come on purpose this evening, knowing I should meet you. I have come to tell you that this must end. I have never blushed before anyone, and you force me to feel to blame for something.”
— Вы помните, что я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, — вздрогнув сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь. — Я вам давно это хотела сказать, — продолжала она, решительно глядя ему в глаза и вся пылая жегшим ее лицо румянцем, — а нынче я нарочно приехала, зная, что я вас встречу. Я приехала сказать вам, что это должно кончиться. Я никогда ни перед кем не краснела, а вы заставляете меня чувствовать себя виновною в чем-то.
He looked at her and was struck by a new spiritual beauty in her face.
Он смотрел на нее и был поражен новою духовною красотой ее лица.
“What do you wish of me?” he said simply and seriously.
— Чего вы хотите от меня? — сказал он просто и серьезно.
“I want you to go to Moscow and ask for Kitty’s forgiveness,” she said.
— Я хочу, чтобы вы поехали в Москву и просили прощенья у Кити, — сказала она.
“You don’t wish that?” he said.
— Вы не хотите этого, — сказал он.
He saw she was saying what she forced herself to say, not what she wanted to say.
Он видел, что она говорит то, что принуждает себя сказать, но не то, чего хочет.
“If you love me, as you say,” she whispered, “do so that I may be at peace.”
— Если вы любите меня, как вы говорите, — прошептала она, — то сделайте, чтоб я была спокойна.
His face grew radiant.
Лицо его просияло.
“Don’t you know that you’re all my life to me? But I know no peace, and I can’t give it to you; all myself—and love ... yes. I can’t think of you and myself apart. You and I are one to me. And I see no chance before us of peace for me or for you. I see a chance of despair, of wretchedness ... or I see a chance of bliss, what bliss!... Can it be there’s no chance of it?” he murmured with his lips; but she heard.
— Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь... да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас. Я вижу возможность отчаяния, несчастия... или я вижу возможность счастья, какого счастья!.. Разве оно не возможно? —прибавил он одними губами; но она слышала.
She strained every effort of her mind to say what ought to be said. But instead of that she let her eyes rest on him, full of love, and made no answer.
Она все силы ума своего напрягла на то, чтобы сказать то, что должно; но вместо того она остановила на нем свой взгляд, полный любви, и ничего не ответила.
“It’s come!” he thought in ecstasy. “When I was beginning to despair, and it seemed there would be no end—it’s come! She loves me! She owns it!”
«Вот оно!—с восторгом думал он. —Тогда, когда я уже отчаивался и когда, казалось, не будет конца, — вот оно! Она любит меня. Она признается в этом».
“Then do this for me: never say such things to me, and let us be friends,” she said in words; but her eyes spoke quite differently.
— Так сделайте это для меня, никогда не говорите мне этих слов, и будем добрыми друзьями, —сказала она словами; но совсем другое говорил ее взгляд.
“Friends we shall never be, you know that yourself. Whether we shall be the happiest or the wretchedest of people—that’s in your hands.”
— Друзьями мы не будем, вы это сами знаете. А будем ли мы счастливейшими или несчастнейшими из людей, — это в вашей власти.
She would have said something, but he interrupted her.
Она хотела сказать что-то, но он перебил ее.
“I ask one thing only: I ask for the right to hope, to suffer as I do. But if even that cannot be, command me to disappear, and I disappear. You shall not see me if my presence is distasteful to you.”
— Ведь я прошу одного, прошу права надеяться, мучаться, как теперь; но, если и этого нельзя, велите мне исчезнуть, и я исчезну. Вы не будете видеть меня, если мое присутствие тяжело вам.
“I don’t want to drive you away.”
— Я не хочу никуда прогонять вас.
“Only don’t change anything, leave everything as it is,” he said in a shaky voice. “Here’s your husband.”
— Только не изменяйте ничего. Оставьте всё как есть, — сказал он дрожащим голосом. — Вот ваш муж.
At that instant Alexey Alexandrovitch did in fact walk into the room with his calm, awkward gait.
Действительно, в эту минуту Алексей Александрович своею спокойною, неуклюжею походкой входил в гостиную.
Glancing at his wife and Vronsky, he went up to the lady of the house, and sitting down for a cup of tea, began talking in his deliberate, always audible voice, in his habitual tone of banter, ridiculing someone.
Оглянув жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись зa чашкой чая, стал говорить своим неторопливым, всегда слышным голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то.
“Your Rambouillet is in full conclave,” he said, looking round at all the party; “the graces and the muses.”
— Ваш Рамбулье в полном составе, — сказал он, оглядывая всё общество, — грации и музы.
But Princess Betsy could not endure that tone of his—“sneering,” as she called it, using the English word, and like a skillful hostess she at once brought him into a serious conversation on the subject of universal conscription. Alexey Alexandrovitch was immediately interested in the subject, and began seriously defending the new imperial decree against Princess Betsy, who had attacked it.
Но княгиня Бетси терпеть не могла этого тона его, sneering, как она называла это, и, как умная хозяйка, тотчас же навела его на серьезный разговор об общей воинской повинности. Алексей Александрович тотчас же увлекся разговором и стал защищать уже серьезно новый указ пред княгиней Бетси, которая нападала на него.
Vronsky and Anna still sat at the little table.
Вронский и Анна продолжали сидеть у маленького стола.
“This is getting indecorous,” whispered one lady, with an expressive glance at Madame Karenina, Vronsky, and her husband.
— Это становится неприлично, — шепнула одна дама, указывая глазами на Каренину, Вронского и ее мужа.
“What did I tell you?” said Anna’s friend.
— Что я вам говорила? — отвечала приятельница Анны.
But not only those ladies, almost everyone in the room, even the Princess Myakaya and Betsy herself, looked several times in the direction of the two who had withdrawn from the general circle, as though that were a disturbing fact. Alexey Alexandrovitch was the only person who did not once look in that direction, and was not diverted from the interesting discussion he had entered upon.
Но не одни эти дамы, почти все, бывшие в гостиной, даже княгиня Мягкая и сама Бетси, по нескольку раз взглядывали на удалившихся от общего кружка, как будто это мешало им. Только один Алексей Александрович ни разу не взглянул в ту сторону и не был отвлечен от интереса начатого разговора.
Noticing the disagreeable impression that was being made on everyone, Princess Betsy slipped someone else into her place to listen to Alexey Alexandrovitch, and went up to Anna.
Заметив производимое на всех неприятное впечатление, княгиня Бетси подсунула на свое место для слушания Алексея Александровича другое лицо и подошла к Анне.
“I’m always amazed at the clearness and precision of your husband’s language,” she said. “The most transcendental ideas seem to be within my grasp when he’s speaking.”
— Я всегда удивляюсь ясности и точности выражений вашего мужа, — сказала она. — Самые трансцендентные понятия становятся мне доступны, когда он говорит.
“Oh, yes!” said Anna, radiant with a smile of happiness, and not understanding a word of what Betsy had said. She crossed over to the big table and took part in the general conversation.
— О, да! — сказала Анна, сияя улыбкой счастья и не понимая ни одного слова из того, что говорила ей Бетси. Она перешла к большому столу и приняла участие в общем разговоре.
Alexey Alexandrovitch, after staying half an hour, went up to his wife and suggested that they should go home together. But she answered, not looking at him, that she was staying to supper. Alexey Alexandrovitch made his bows and withdrew.
Алексей Александрович, просидев полчаса, подошел к жене и предложил ей ехать вместе домой; но она, не глядя на него, отвечала, что останется ужинать. Алексей Александрович раскланялся и вышел.
The fat old Tatar, Madame Karenina’s coachman, was with difficulty holding one of her pair of grays, chilled with the cold and rearing at the entrance. A footman stood opening the carriage door. The hall-porter stood holding open the great door of the house. Anna Arkadyevna, with her quick little hand, was unfastening the lace of her sleeve, caught in the hook of her fur cloak, and with bent head listening to the words Vronsky murmured as he escorted her down.
Старый, толстый Татарин, кучер Карениной, в глянцовом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда. Лакей стоял, отворив дверцу. Швейцар стоял, держа наружную дверь. Анна Аркадьевна отцепляла маленькою быстрою рукой кружева рукава от крючка шубки и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил, провожая ее, Вронский.
“You’ve said nothing, of course, and I ask nothing,” he was saying; “but you know that friendship’s not what I want: that there’s only one happiness in life for me, that word that you dislike so ... yes, love!...”
— Вы ничего не сказали; положим, я ничего и не требую, — говорил он, — но вы знаете, что не дружба мне нужна, мне возможно одно счастье в жизни, это слово, которого вы так не любите... да, любовь...
“Love,” she repeated slowly, in an inner voice, and suddenly, at the very instant she unhooked the lace, she added, “Why I don’t like the word is that it means too much to me, far more than you can understand,” and she glanced into his face. “Au revoir!”
— Любовь... — повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то же время, как она отцепила кружево, прибавила: — Я оттого и не люблю этого слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете понять, — и она взглянула ему в лицо. — До свиданья!
She gave him her hand, and with her rapid, springy step she passed by the porter and vanished into the carriage.
Она подала ему руку и быстрым, упругим шагом прошла мимо швейцара и скрылась в карете.
Her glance, the touch of her hand, set him aflame. He kissed the palm of his hand where she had touched it, and went home, happy in the sense that he had got nearer to the attainment of his aims that evening than during the last two months.
Ее взгляд, прикосновение руки прожгли его. Он поцеловал свою ладонь в том месте, где она тронула его, и поехал домой, счастливый сознанием того, что в нынешний вечер он приблизился к достижению своей цели более, чем в два последние месяца.