Alexey Alexandrovitch had seen nothing striking or improper in the fact that his wife was sitting with Vronsky at a table apart, in eager conversation with him about something. But he noticed that to the rest of the party this appeared something striking and improper, and for that reason it seemed to him too to be improper. He made up his mind that he must speak of it to his wife.
Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том, что жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно разговаривала; но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему. Он решил, что нужно сказать об этом жене.
On reaching home Alexey Alexandrovitch went to his study, as he usually did, seated himself in his low chair, opened a book on the Papacy at the place where he had laid the paper-knife in it, and read till one o’clock, just as he usually did. But from time to time he rubbed his high forehead and shook his head, as though to drive away something. At his usual time he got up and made his toilet for the night. Anna Arkadyevna had not yet come in. With a book under his arm he went upstairs. But this evening, instead of his usual thoughts and meditations upon official details, his thoughts were absorbed by his wife and something disagreeable connected with her. Contrary to his usual habit, he did not get into bed, but fell to walking up and down the rooms with his hands clasped behind his back. He could not go to bed, feeling that it was absolutely needful for him first to think thoroughly over the position that had just arisen.
Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то. В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет. Анны Аркадьевны еще не было. С книгой под мышкой он пришел наверх; но в нынешний вечер, вместо обычных мыслей и соображений о служебных делах, мысли его были наполнены женою и чем-то неприятным, случившимся с нею. Он, противно своей привычке, не лег в постель, а, заложив за спину сцепившиеся руки, принялся ходить взад и вперед по комнатам. Он не мог лечь, чувствуя, что ему прежде необходимо обдумать вновь возникшее обстоятельство.
When Alexey Alexandrovitch had made up his mind that he must talk to his wife about it, it had seemed a very easy and simple matter. But now, when he began to think over the question that had just presented itself, it seemed to him very complicated and difficult.
Когда Алексей Александрович решил сам с собою, что нужно переговорить с женою, ему казалось это очень легко и просто; но теперь, когда он стал обдумывать это вновь возникшее обстоятельство, оно показалось ему очень сложным и затруднительным.
Alexey Alexandrovitch was not jealous. Jealousy according to his notions was an insult to one’s wife, and one ought to have confidence in one’s wife. Why one ought to have confidence—that is to say, complete conviction that his young wife would always love him—he did not ask himself. But he had no experience of lack of confidence, because he had confidence in her, and told himself that he ought to have it. Now, though his conviction that jealousy was a shameful feeling and that one ought to feel confidence, had not broken down, he felt that he was standing face to face with something illogical and irrational, and did not know what was to be done. Alexey Alexandrovitch was standing face to face with life, with the possibility of his wife’s loving someone other than himself, and this seemed to him very irrational and incomprehensible because it was life itself. All his life Alexey Alexandrovitch had lived and worked in official spheres, having to do with the reflection of life. And every time he had stumbled against life itself he had shrunk away from it. Now he experienced a feeling akin to that of a man who, while calmly crossing a precipice by a bridge, should suddenly discover that the bridge is broken, and that there is a chasm below. That chasm was life itself, the bridge that artificial life in which Alexey Alexandrovitch had lived. For the first time the question presented itself to him of the possibility of his wife’s loving someone else, and he was horrified at it.
Алексей Александрович был не ревнив. Ревность, по его убеждению, оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие. Почему должно иметь доверие, то есть полную уверенность в том, что его молодая жена всегда будет его любить, он себя не спрашивал; но он не испытывал недоверия, потому имел доверие и говорил себе, что надо его иметь. Теперь же, хотя убеждение его о том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не было разрушено, он чувствовал, что стоит лицом к лицу пред чем-то нелогичным и бестолковым, и не знал, что надо делать. Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь кроме его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.
He did not undress, but walked up and down with his regular tread over the resounding parquet of the dining-room, where one lamp was burning, over the carpet of the dark drawing-room, in which the light was reflected on the big new portrait of himself hanging over the sofa, and across her boudoir, where two candles burned, lighting up the portraits of her parents and woman friends, and the pretty knick-knacks of her writing-table, that he knew so well. He walked across her boudoir to the bedroom door, and turned back again. At each turn in his walk, especially at the parquet of the lighted dining-room, he halted and said to himself, “Yes, this I must decide and put a stop to; I must express my view of it and my decision.” And he turned back again. “But express what—what decision?” he said to himself in the drawing-room, and he found no reply. “But after all,” he asked himself before turning into the boudoir, “what has occurred? Nothing. She was talking a long while with him. But what of that? Surely women in society can talk to whom they please. And then, jealousy means lowering both myself and her,” he told himself as he went into her boudoir; but this dictum, which had always had such weight with him before, had now no weight and no meaning at all. And from the bedroom door he turned back again; but as he entered the dark drawing-room some inner voice told him that it was not so, and that if others noticed it that showed that there was something. And he said to himself again in the dining-room, “Yes, I must decide and put a stop to it, and express my view of it....” And again at the turn in the drawing-room he asked himself, “Decide how?” And again he asked himself, “What had occurred?” and answered, “Nothing,” and recollected that jealousy was a feeling insulting to his wife; but again in the drawing-room he was convinced that something had happened. His thoughts, like his body, went round a complete circle, without coming upon anything new. He noticed this, rubbed his forehead, and sat down in her boudoir.
Он не раздеваясь ходил своим ровным шагом взад и вперед по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался. На каждом протяжении своей прогулки, и большею частью на паркете светлой столовой, он останавливался и говорил себе: «Да, это необходимо решить и прекратить, высказать свой взгляд на это и свое решение». И он поворачивался назад. «Но высказать что же? какое решение?» говорил он себе в гостиной и не находил ответа. «Да наконец, — спрашивал он себя пред поворотом в кабинет, — что же случилось? Ничего. Она долго говорила с ним. Ну что же? Мало ли женщина в свете с кем может говорить? И потом, ревновать — значит унижать и себя и ее», говорил он себе, входя в ее кабинет; но рассуждение это, прежде имевшее такой вес для него, теперь ничего не весило и не значило. И он от двери спальной поворачивался опять к зале; но, как только он входил назад в темную гостиную, ему какой-то голос говорил, что это не так и что если другие заметили это, то значит, что есть что-нибудь. И он опять говорил себе в столовой: «да, это необходимо решить и прекратить и высказать свой взгляд...» И опять в гостиной пред поворотом он спрашивал себя: как решить? И потом спрашивал себя, что случилось? И отвечал: ничего, и вспоминал о том, что ревность есть чувство, унижающее жену, но опять в гостиной убеждался, что случилось что-то. Мысли его, как и тело, совершали полный круг, не нападая ни на что новое. Он заметил это, потер себе лоб и сел в ее кабинете.
There, looking at her table, with the malachite blotting case lying at the top and an unfinished letter, his thoughts suddenly changed. He began to think of her, of what she was thinking and feeling. For the first time he pictured vividly to himself her personal life, her ideas, her desires, and the idea that she could and should have a separate life of her own seemed to him so alarming that he made haste to dispel it. It was the chasm which he was afraid to peep into. To put himself in thought and feeling in another person’s place was a spiritual exercise not natural to Alexey Alexandrovitch. He looked on this spiritual exercise as a harmful and dangerous abuse of the fancy.
Тут, глядя на ее стол с лежащим наверху малахитовым бюваром и начатою запиской, мысли его вдруг изменились. Он стал думать о ней, о том, что она думает и чувствует. Он впервые живо представил себе ее личную жизнь, ее мысли, ее желания, и мысль, что у нее может и должна быть своя особенная жизнь, показалась ему так страшна, что он поспешил отогнать ее. Это была та пучина, куда ему страшно было заглянуть. Переноситься мыслью и чувством в другое существо было душевное действие, чуждое Алексею Александровичу. Он считал это душевное действие вредным и опасным фантазерством.
“And the worst of it all,” thought he, “is that just now, at the very moment when my great work is approaching completion” (he was thinking of the project he was bringing forward at the time), “when I stand in need of all my mental peace and all my energies, just now this stupid worry should fall foul of me. But what’s to be done? I’m not one of those men who submit to uneasiness and worry without having the force of character to face them.
«И ужаснее всего то, — думал он, — что теперь именно, когда подходит к концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно всё спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что ж делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо».
“I must think it over, come to a decision, and put it out of my mind,” he said aloud.
— Я должен обдумать, решить и отбросить, — проговорил он вслух.
“The question of her feelings, of what has passed and may be passing in her soul, that’s not my affair; that’s the affair of her conscience, and falls under the head of religion,” he said to himself, feeling consolation in the sense that he had found to which division of regulating principles this new circumstance could be properly referred.
«Вопросы о ее чувствах, о том, что делалось и может делаться в ее душе, это не мое дело, это дело ее совести и подлежит религии», сказал он себе, чувствуя облегчение при сознании, что найден тот пункт узаконений, которому подлежало возникшее обстоятельство.
“And so,” Alexey Alexandrovitch said to himself, “questions as to her feelings, and so on, are questions for her conscience, with which I can have nothing to do. My duty is clearly defined. As the head of the family, I am a person bound in duty to guide her, and consequently, in part the person responsible; I am bound to point out the danger I perceive, to warn her, even to use my authority. I ought to speak plainly to her.” And everything that he would say tonight to his wife took clear shape in Alexey Alexandrovitch’s head. Thinking over what he would say, he somewhat regretted that he should have to use his time and mental powers for domestic consumption, with so little to show for it, but, in spite of that, the form and contents of the speech before him shaped itself as clearly and distinctly in his head as a ministerial report. “I must say and express fully the following points: first, exposition of the value to be attached to public opinion and to decorum; secondly, exposition of religious significance of marriage; thirdly, if need be, reference to the calamity possibly ensuing to our son; fourthly, reference to the unhappiness likely to result to herself.” And, interlacing his fingers, Alexey Alexandrovitch stretched them, and the joints of the fingers cracked. This trick, a bad habit, the cracking of his fingers, always soothed him, and gave precision to his thoughts, so needful to him at this juncture. There was the sound of a carriage driving up to the front door. Alexey Alexandrovitch halted in the middle of the room.
«Итак, — сказал себе Алексей Александрович, — вопросы о ее чувствах и так далее — суть вопросы ее совести, до которой мне не может быть дела. Моя же обязанность ясно определяется. Как глава семьи, я лицо, обязанное руководить ею и потому отчасти лицо ответственное; я должен указать опасность, которую я вижу, предостеречь и даже употребить власть. Я должен ей высказать». И в голове Алексея Александровича сложилось ясно всё, что он теперь скажет жене. Обдумывая, что он скажет, он пожалел о том, что для домашнего употребления, так незаметно, он должен употребить свое время и силы ума; но, несмотря на то, в голове его ясно и отчетливо, как доклад, составилась форма и последовательность предстоящей речи. «Я должен сказать и высказать следующее: во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в-третьих, если нужно, указание на могущее произойти несчастье для сына; в-четвертых, указание на ее собственное несчастье». И, заложив пальцы зa пальцы, ладонями книзу, Алексей Александрович потянул, и пальцы затрещали в суставах. Этот жест, дурная привычка — соединение рук и трещанье пальцев — всегда успокоивал его и приводил в аккуратность, которая теперь так нужна была ему. У подъезда послышался звук подъехавшей кареты. Алексей Александрович остановился посреди залы.
A woman’s step was heard mounting the stairs. Alexey Alexandrovitch, ready for his speech, stood compressing his crossed fingers, waiting to see if the crack would not come again. One joint cracked.
На лестницу всходили женские шаги. Алексей Александрович, готовый к своей речи, стоял, пожимая свои скрещенные пальцы и ожидая, не треснет ли еще где. Один сустав треснул.
Already, from the sound of light steps on the stairs, he was aware that she was close, and though he was satisfied with his speech, he felt frightened of the explanation confronting him....
Еще по звуку легких шагов на лестнице он почувствовал ее приближение, и, хотя он был доволен своею речью, ему стало страшно за предстоящее объяснение...