Anna came in with hanging head, playing with the tassels of her hood. Her face was brilliant and glowing; but this glow was not one of brightness; it suggested the fearful glow of a conflagration in the midst of a dark night. On seeing her husband, Anna raised her head and smiled, as though she had just waked up.
Анна шла, опустив голову и играя кистями башлыка. Лицо ее блестело ярким блеском; но блеск этот был не веселый, — он напоминал страшный блеск пожара среди темной ночи. Увидав мужа, Анна подняла голову и, как будто просыпаясь, улыбнулась.
“You’re not in bed? What a wonder!” she said, letting fall her hood, and without stopping, she went on into the dressing-room. “It’s late, Alexey Alexandrovitch,” she said, when she had gone through the doorway.
— Ты не в постели? Вот чудо! — сказала она, скинула башлык и не останавливаясь пошла дальше, в уборную. — Пора, Алексей Александрович, — проговорила она из-за двери.
“Anna, it’s necessary for me to have a talk with you.”
— Анна, мне нужно поговорить с тобой.
“With me?” she said, wonderingly. She came out from behind the door of the dressing-room, and looked at him. “Why, what is it? What about?” she asked, sitting down. “Well, let’s talk, if it’s so necessary. But it would be better to get to sleep.”
— Со мной? — сказала она удивленно, вышла из двери и посмотрела на него. — Что же это такое? О чем это? — спросила она садясь. — Ну, давай переговорим, если так нужно. А лучше бы спать.
Anna said what came to her lips, and marveled, hearing herself, at her own capacity for lying. How simple and natural were her words, and how likely that she was simply sleepy! She felt herself clad in an impenetrable armor of falsehood. She felt that some unseen force had come to her aid and was supporting her.
Анна говорила, что приходило ей на язык, и сама удивлялась, слушая себя, своей способности лжи. Как просты, естественны были ее слова и как похоже было, что ей просто хочется спать! Она чувствовала себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила помогала ей и поддерживала ее.
“Anna, I must warn you,” he began.
— Анна, я должен предостеречь тебя, — сказал он.
“Warn me?” she said. “Of what?”
— Предостеречь? — сказала она. — В чем?
She looked at him so simply, so brightly, that anyone who did not know her as her husband knew her could not have noticed anything unnatural, either in the sound or the sense of her words. But to him, knowing her, knowing that whenever he went to bed five minutes later than usual, she noticed it, and asked him the reason; to him, knowing that every joy, every pleasure and pain that she felt she communicated to him at once; to him, now to see that she did not care to notice his state of mind, that she did not care to say a word about herself, meant a great deal. He saw that the inmost recesses of her soul, that had always hitherto lain open before him, were closed against him. More than that, he saw from her tone that she was not even perturbed at that, but as it were said straight out to him: “Yes, it’s shut up, and so it must be, and will be in future.” Now he experienced a feeling such as a man might have, returning home and finding his own house locked up. “But perhaps the key may yet be found,” thought Alexey Alexandrovitch.
Она смотрела так просто, так весело, что кто не знал ее, как знал муж, не мог бы заметить ничего неестественного ни в звуках, ни в смысле ее слов. Но для него, знавшего ее, знавшего, что, когда он ложился пятью минутами позже, она замечала и спрашивала о причине, для него, знавшего, что всякие свои радости, веселье, горе, она тотчас сообщала ему, — для него теперь видеть, что она не хотела замечать его состояние, что не хотела ни слова сказать о себе, означало многое. Он видел, что глубина ее души, всегда прежде открытая пред ним, была закрыта от него. Мало того, по тону ее он видел, что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, возвратившийся домой и находящий дом свой запертым. «Но может быть, ключ еще найдется», думал Алексей Александрович.
“I want to warn you,” he said in a low voice, “that through thoughtlessness and lack of caution you may cause yourself to be talked about in society. Your too animated conversation this evening with Count Vronsky” (he enunciated the name firmly and with deliberate emphasis) “attracted attention.”
— Я хочу предостеречь тебя в том, — сказал он тихим голосом, — что по неосмотрительности и легкомыслию ты можешь подать в свете повод говорить о тебе. Твой слишком оживленный разговор сегодня с графом Вронским (он твердо и с спокойною расстановкой выговорил это имя) обратил на себя внимание.
He talked and looked at her laughing eyes, which frightened him now with their impenetrable look, and, as he talked, he felt all the uselessness and idleness of his words.
Он говорил и смотрел на ее смеющиеся, страшные теперь для него своею непроницаемостью глаза и, говоря, чувствовал всю бесполезность и праздность своих слов.
“You’re always like that,” she answered, as though completely misapprehending him, and of all he had said only taking in the last phrase. “One time you don’t like my being dull, and another time you don’t like my being lively. I wasn’t dull. Does that offend you?”
— Ты всегда так, — отвечала она, как будто совершенно не понимая его и изо всего того, что он сказал, умышленно понимая только последнее. — То тебе неприятно, что я скучна, то тебе неприятно, что я весела. Мне не скучно было. Это тебя оскорбляет?
Alexey Alexandrovitch shivered, and bent his hands to make the joints crack.
Алексей Александрович вздрогнул и загнул руки, чтобы трещать ими.
“Oh, please, don’t do that, I do so dislike it,” she said.
— Ах, пожалуйста, не трещи, я так не люблю, — сказала она.
“Anna, is this you?” said Alexey Alexandrovitch, quietly making an effort over himself, and restraining the motion of his fingers.
— Анна, ты ли это? — сказал Алексей Александрович, тихо сделав усилие над собою и удержав движение рук.
“But what is it all about?” she said, with such genuine and droll wonder. “What do you want of me?”
— Да что ж это такое? — сказала она с таким искренним и комическим удивлением. — Что тебе от меня надо?
Alexey Alexandrovitch paused, and rubbed his forehead and his eyes. He saw that instead of doing as he had intended—that is to say, warning his wife against a mistake in the eyes of the world—he had unconsciously become agitated over what was the affair of her conscience, and was struggling against the barrier he fancied between them.
Алексей Александрович помолчал и потер рукою лоб и глаза. Он увидел, что вместо того, что он хотел сделать, то есть предостеречь свою жену от ошибки в глазах света, он волновался невольно о том, что касалось ее совести, и боролся с воображаемою им какою-то стеной.
“This is what I meant to say to you,” he went on coldly and composedly, “and I beg you to listen to it. I consider jealousy, as you know, a humiliating and degrading feeling, and I shall never allow myself to be influenced by it; but there are certain rules of decorum which cannot be disregarded with impunity. This evening it was not I observed it, but judging by the impression made on the company, everyone observed that your conduct and deportment were not altogether what could be desired.”
— Я вот что намерен сказать, — продолжал он холодно и спокойно, — и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.
“I positively don’t understand,” said Anna, shrugging her shoulders—“He doesn’t care,” she thought. “But other people noticed it, and that’s what upsets him.”—“You’re not well, Alexey Alexandrovitch,” she added, and she got up, and would have gone towards the door; but he moved forward as though he would stop her.
— Решительно ничего не понимаю, — сказала Анна, пожимая плечами. «Ему всё равно, подумала она. Но в обществе заметили, и это тревожит его». — Ты нездоров, Алексей Александрович, — прибавила она, встала и хотела уйти в дверь; но он двинулся вперед, как бы желая остановить ее.
His face was ugly and forbidding, as Anna had never seen him. She stopped, and bending her head back and on one side, began with her rapid hand taking out her hairpins.
Лицо его было некрасиво и мрачно, каким никогда не видала его Анна. Она остановилась и, отклонив голову назад, на бок, начала своею быстрою рукой выбирать шпильки.
“Well, I’m listening to what’s to come,” she said, calmly and ironically; “and indeed I listen with interest, for I should like to understand what’s the matter.”
— Ну-с, я слушаю, что будет, — проговорила она спокойно и насмешливо. — И даже с интересом слушаю, потому, что желала бы понять, в чем дело.
She spoke, and marveled at the confident, calm, and natural tone in which she was speaking, and the choice of the words she used.
Она говорила и удивлялась тому натурально-спокойному, верному тону, которым она говорила, и выбору слов, которые она употребляла.
“To enter into all the details of your feelings I have no right, and besides, I regard that as useless and even harmful,” began Alexey Alexandrovitch. “Ferreting in one’s soul, one often ferrets out something that might have lain there unnoticed. Your feelings are an affair of your own conscience; but I am in duty bound to you, to myself, and to God, to point out to you your duties. Our life has been joined, not by man, but by God. That union can only be severed by a crime, and a crime of that nature brings its own chastisement.”
— Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
“I don’t understand a word. And, oh dear! how sleepy I am, unluckily,” she said, rapidly passing her hand through her hair, feeling for the remaining hairpins.
— Ничего не понимаю. Ах, Боже мой, и как мне на беду спать хочется! — сказала она, быстро перебирая рукой волосы и отыскивая оставшиеся шпильки.
“Anna, for God’s sake don’t speak like that!” he said gently. “Perhaps I am mistaken, but believe me, what I say, I say as much for myself as for you. I am your husband, and I love you.”
— Анна, ради Бога не говори так, — сказал он кротко. — Может быть, я ошибаюсь, но поверь, что то, что я говорю, я говорю столько же за себя, как и за тебя. Я муж твой и люблю тебя.
For an instant her face fell, and the mocking gleam in her eyes died away; but the word love threw her into revolt again. She thought: “Love? Can he love? If he hadn’t heard there was such a thing as love, he would never have used the word. He doesn’t even know what love is.”
На мгновение лицо ее опустилось, и потухла насмешливая искра во взгляде; но слово «люблю» опять возмутило ее. Она подумала: «любит? Разве он может любить? Если б он не слыхал, что бывает любовь, он никогда и не употреблял бы этого слова. Он и не знает, что такое любовь».
“Alexey Alexandrovitch, really I don’t understand,” she said. “Define what it is you find....”
— Алексей Александрович, право, я не понимаю, — сказала она. — Определи, что ты находишь...
“Pardon, let me say all I have to say. I love you. But I am not speaking of myself; the most important persons in this matter are our son and yourself. It may very well be, I repeat, that my words seem to you utterly unnecessary and out of place; it may be that they are called forth by my mistaken impression. In that case, I beg you to forgive me. But if you are conscious yourself of even the smallest foundation for them, then I beg you to think a little, and if your heart prompts you, to speak out to me....”
— Позволь, дай договорить мне. Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне...
Alexey Alexandrovitch was unconsciously saying something utterly unlike what he had prepared.
Алексей Александрович, сам не замечая того, говорил совершенно не то, что приготовил.
“I have nothing to say. And besides,” she said hurriedly, with difficulty repressing a smile, “it’s really time to be in bed.”
— Мне нечего говорить. Да и... — вдруг быстро сказала она, с трудом удерживая улыбку, — право пора спать.
Alexey Alexandrovitch sighed, and, without saying more, went into the bedroom.
Алексей Александрович вздохнул и, не сказав больше ничего, отправился в спальню.
When she came into the bedroom, he was already in bed. His lips were sternly compressed, and his eyes looked away from her. Anna got into her bed, and lay expecting every minute that he would begin to speak to her again. She both feared his speaking and wished for it. But he was silent. She waited for a long while without moving, and had forgotten about him. She thought of that other; she pictured him, and felt how her heart was flooded with emotion and guilty delight at the thought of him. Suddenly she heard an even, tranquil snore. For the first instant Alexey Alexandrovitch seemed, as it were, appalled at his own snoring, and ceased; but after an interval of two breathings the snore sounded again, with a new tranquil rhythm.
Когда она вошла в спальню, он уже лежал. Губы его были строго сжаты, и глаза не смотрели на нее. Анна легла на свою постель и ждала каждую минуту, что он еще раз заговорит с нею. Она и боялась того, что он заговорит, и ей хотелось этого. Но он молчал. Она долго ждала неподвижно и уже забыла о нем. Она думала о другом, она видела его и чувствовала, как ее сердце при этой мысли наполнялось волнением и преступною радостью. Вдруг она услыхала ровный и спокойный носовой свист. В первую минуту Алексей Александрович как будто испугался своего свиста и остановился; но, переждав два дыхания, свист раздался с новою, спокойною ровностью.
“It’s late, it’s late,” she whispered with a smile. A long while she lay, not moving, with open eyes, whose brilliance she almost fancied she could herself see in the darkness.
— Поздно, поздно, уж поздно, — прошептала она с улыбкой. Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела.