On the way home Levin asked all details of Kitty’s illness and the Shtcherbatskys’ plans, and though he would have been ashamed to admit it, he was pleased at what he heard. He was pleased that there was still hope, and still more pleased that she should be suffering who had made him suffer so much. But when Stepan Arkadyevitch began to speak of the causes of Kitty’s illness, and mentioned Vronsky’s name, Levin cut him short.
Возвращаясь домой, Левин расспросил все подробности о болезни Кити и планах Щербацких, и, хотя ему совестно бы было признаться в этом, то, что он узнал, было приятно ему. Приятно и потому, что была еще надежда, и еще более приятно потому, что больно было ей, той, которая сделала ему так больно. Но, когда Степан Аркадьич начал говорить о причинах болезни Кити и упомянул имя Вронского, Левин перебил его.
“I have no right whatever to know family matters, and, to tell the truth, no interest in them either.”
— Я не имею никакого права знать семейные подробности, но правде сказать, и никакого интереса.
Stepan Arkadyevitch smiled hardly perceptibly, catching the instantaneous change he knew so well in Levin’s face, which had become as gloomy as it had been bright a minute before.
Степан Аркадьич чуть заметно улыбнулся, уловив мгновенную и столь знакомую ему перемену в лице Левина, сделавшегося столь же мрачным, сколько он был весел минуту тому назад.
“Have you quite settled about the forest with Ryabinin?” asked Levin.
— Ты уже совсем кончил о лесе с Рябининым? — спросил Левин.
“Yes, it’s settled. The price is magnificent; thirty-eight thousand. Eight straight away, and the rest in six years. I’ve been bothering about it for ever so long. No one would give more.”
— Да, кончил. Цена прекрасная, тридцать восемь тысяч. Восемь вперед, а остальные на шесть лет. Я долго с этим возился. Никто больше не давал.
“Then you’ve as good as given away your forest for nothing,” said Levin gloomily.
— Это значит, ты даром отдал лес, — мрачно сказал Левин.
“How do you mean for nothing?” said Stepan Arkadyevitch with a good-humored smile, knowing that nothing would be right in Levin’s eyes now.
— То есть почему же даром? — с добродушною улыбкой сказал Степан Аркадьич, зная, что теперь всё будет нехорошо для Левина.
“Because the forest is worth at least a hundred and fifty roubles the acre,” answered Levin.
— Потому что лес стòит по крайней мере пятьсот рублей за десятину, — отвечал Левин.
“Oh, these farmers!” said Stepan Arkadyevitch playfully. “Your tone of contempt for us poor townsfolk!... But when it comes to business, we do it better than anyone. I assure you I have reckoned it all out,” he said, “and the forest is fetching a very good price—so much so that I’m afraid of this fellow’s crying off, in fact. You know it’s not ‘timber,’” said Stepan Arkadyevitch, hoping by this distinction to convince Levin completely of the unfairness of his doubts. “And it won’t run to more than twenty-five yards of fagots per acre, and he’s giving me at the rate of seventy roubles the acre.”
— Ах, эти мне сельские хозяева! — шутливо сказал Степан Аркадьич. — Этот ваш тон презрения к нашему брату городским!... А как дело сделать, так мы лучше всегда сделаем. Поверь, что я всё расчел, — сказал он, — и лес очень выгодно продан, так что я боюсь, как бы тот не отказался даже. Ведь это не обидной лес, — сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина в несправедливости его сомнений, — а дровяной больше. И станет не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
Levin smiled contemptuously. “I know,” he thought, “that fashion not only in him, but in all city people, who, after being twice in ten years in the country, pick up two or three phrases and use them in season and out of season, firmly persuaded that they know all about it. ‘Timber, run to so many yards the acre.’ He says those words without understanding them himself.”
Левин презрительно улыбнулся. «Знаю, — подумал он, — эту манеру не одного его, но и всех городских жителей, которые, побывав раза два в десять лет в деревне и заметив два-три слова деревенские, употребляют их кстати и некстати, твердо уверенные, что они уже всё знают. Обидной, станет 30 сажен. Говорит слова, а сам ничего не понимает».
“I wouldn’t attempt to teach you what you write about in your office,” said he, “and if need arose, I should come to you to ask about it. But you’re so positive you know all the lore of the forest. It’s difficult. Have you counted the trees?”
— Я не стану тебя учить тому, что ты там пишешь в присутствии, — сказал он, — а если нужно, то спрошу у тебя. А ты так уверен, что понимаешь всю эту грамоту о лесе. Она трудна. Счел ли ты деревья?
“How count the trees?” said Stepan Arkadyevitch, laughing, still trying to draw his friend out of his ill-temper. “Count the sands of the sea, number the stars. Some higher power might do it.”
— Kaк счесть деревья? — смеясь сказал Степан Аркадьич, всё желая вывести приятеля из его дурного расположения духа. — Сочесть пески, лучи планет хотя и мог бы ум высокий....
“Oh, well, the higher power of Ryabinin can. Not a single merchant ever buys a forest without counting the trees, unless they get it given them for nothing, as you’re doing now. I know your forest. I go there every year shooting, and your forest’s worth a hundred and fifty roubles an acre paid down, while he’s giving you sixty by installments. So that in fact you’re making him a present of thirty thousand.”
— Ну да, а ум высокий Рябинина может. И ни один купец не купит не считая, если ему не отдают даром, как ты. Твой лес я знаю. Я каждый год там бываю на охоте, и твой лес стòит пятьсот рублей чистыми деньгами, а он тебе дал двести в рассрочку. Значит, ты ему подарил тысяч тридцать.
“Come, don’t let your imagination run away with you,” said Stepan Arkadyevitch piteously. “Why was it none would give it, then?”
— Ну, полно увлекаться, — жалостно сказал Степан Аркадьич, — отчего же никто не давал?
“Why, because he has an understanding with the merchants; he’s bought them off. I’ve had to do with all of them; I know them. They’re not merchants, you know: they’re speculators. He wouldn’t look at a bargain that gave him ten, fifteen per cent. profit, but holds back to buy a rouble’s worth for twenty kopecks.”
— Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного. Я со всеми ими имел дела, я их знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить за двадцать копеек рубль.
“Well, enough of it! You’re out of temper.”
— Ну, полно! Ты не в духе.
“Not the least,” said Levin gloomily, as they drove up to the house.
— Нисколько, — мрачно сказал Левин, когда они подъезжали к дому.
At the steps there stood a trap tightly covered with iron and leather, with a sleek horse tightly harnessed with broad collar-straps. In the trap sat the chubby, tightly belted clerk who served Ryabinin as coachman. Ryabinin himself was already in the house, and met the friends in the hall. Ryabinin was a tall, thinnish, middle-aged man, with mustache and a projecting clean-shaven chin, and prominent muddy-looking eyes. He was dressed in a long-skirted blue coat, with buttons below the waist at the back, and wore high boots wrinkled over the ankles and straight over the calf, with big galoshes drawn over them. He rubbed his face with his handkerchief, and wrapping round him his coat, which sat extremely well as it was, he greeted them with a smile, holding out his hand to Stepan Arkadyevitch, as though he wanted to catch something.
У крыльца уже стояла туго обтянутая железом и кожей тележка с туго запряженною широкими гужами сытою лошадью. В тележке сидел туго налитой кровью и туго подпоясанный приказчик, служивший кучером Рябинину. Сам Рябинин был уже в доме и встретил приятелей в передней. Рябинин был высокий, худощавый человек средних лет, с усами и бритым выдающимся подбородком и выпуклыми мутными глазами. Он был одет в длиннополый синий сюртук с пуговицами ниже зада и в высоких, сморщенных на щиколках и прямых на икрах сапогах, сверх которых были надеты большие калоши. Он округло вытер платком свое лицо и, запахнув сюртук, который и без того держался очень хорошо, с улыбкой приветствовал вошедших, протягивая Степану Аркадьичу руку, как бы желая поймать что-то.
“So here you are,” said Stepan Arkadyevitch, giving him his hand. “That’s capital.”
— А вот и вы приехали, — сказал Степан Аркадьич, подавая ему руку. — Прекрасно.
“I did not venture to disregard your excellency’s commands, though the road was extremely bad. I positively walked the whole way, but I am here at my time. Konstantin Dmitrievitch, my respects”; he turned to Levin, trying to seize his hand too. But Levin, scowling, made as though he did not notice his hand, and took out the snipe. “Your honors have been diverting yourselves with the chase? What kind of bird may it be, pray?” added Ryabinin, looking contemptuously at the snipe: “a great delicacy, I suppose.” And he shook his head disapprovingly, as though he had grave doubts whether this game were worth the candle.
— Не осмелился ослушаться приказаний вашего сиятельства, хоть слишком дурна дорога. Положительно всю дорогу пешком шел, но явился в срок. Константин Дмитрич, мое почтение, — обратился он к Левину, стараясь поймать и его руку. Но Левин, нахмурившись, делал вид, что не замечает его руки, и вынимал вальдшнепов. — Изволили потешаться охотой? Это какая птица, значит, будет? — прибавил Рябинин, презрительно глядя на вальдшнепов, — вкус, значит, имеет. — И он неодобрительно покачал головой, как бы сильно сомневаясь в том, чтоб эта овчинка стоила выделки.
“Would you like to go into my study?” Levin said in French to Stepan Arkadyevitch, scowling morosely. “Go into my study; you can talk there.”
— Хочешь в кабинет? — мрачно хмурясь, сказал Левин по-французски Степану Аркадьичу. — Пройдите в кабинет, вы там переговорите.
“Quite so, where you please,” said Ryabinin with contemptuous dignity, as though wishing to make it felt that others might be in difficulties as to how to behave, but that he could never be in any difficulty about anything.
— Очень можно, куда угодно-с, — с презрительным достоинством сказал Рябинин, как бы желая дать почувствовать, что для других могут быть затруднения, как и с кем обойтись, но для него никогда и ни в чем не может быть затруднений.
On entering the study Ryabinin looked about, as his habit was, as though seeking the holy picture, but when he had found it, he did not cross himself. He scanned the bookcases and bookshelves, and with the same dubious air with which he had regarded the snipe, he smiled contemptuously and shook his head disapprovingly, as though by no means willing to allow that this game were worth the candle.
Войдя в кабинет, Рябинин осмотрелся по привычке, как бы отыскивая образ, но, найдя его, не перекрестился. Он оглядел шкапы и полки с книгами и с тем же сомнением, как и насчет вальдшнепов, презрительно улыбнулся и неодобрительно покачал головой, никак уже не допуская, чтоб эта овчинка могла стоить выделки.
“Well, have you brought the money?” asked Oblonsky. “Sit down.”
— Что ж, привезли деньги? — спросил Облонский. — Садитесь.
“Oh, don’t trouble about the money. I’ve come to see you to talk it over.”
— Мы за деньгами не постоим. Повидаться, переговорить приехал.
“What is there to talk over? But do sit down.”
— О чем же переговорить? Да вы садитесь.
“I don’t mind if I do,” said Ryabinin, sitting down and leaning his elbows on the back of his chair in a position of the intensest discomfort to himself. “You must knock it down a bit, prince. It would be too bad. The money is ready conclusively to the last farthing. As to paying the money down, there’ll be no hitch there.”
— Это можно, — сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь. Грех будет. A деньги готовы окончательно, до одной копейки. За деньгами остановки не бывает.
Levin, who had meanwhile been putting his gun away in the cupboard, was just going out of the door, but catching the merchant’s words, he stopped.
Левин, ставивший между тем ружье в шкап, уже выходил из двери, но, услыхав слова купца, остановился.
“Why, you’ve got the forest for nothing as it is,” he said. “He came to me too late, or I’d have fixed the price for him.”
— И так задаром лес взяли, — сказал он. — Поздно он ко мне приехал, а то я бы цену назначил.
Ryabinin got up, and in silence, with a smile, he looked Levin down and up.
Рябинин встал и молча с улыбкой поглядел снизу вверх на Левина.
“Very close about money is Konstantin Dmitrievitch,” he said with a smile, turning to Stepan Arkadyevitch; “there’s positively no dealing with him. I was bargaining for some wheat of him, and a pretty price I offered too.”
— Оченно скупы Константин Дмитрич, — сказал он с улыбкой, обращаясь к Степану Аркадьичу, — окончательно ничего не укупишь. Торговал пшеницу, хорошие деньги давал.
“Why should I give you my goods for nothing? I didn’t pick it up on the ground, nor steal it either.”
— Зачем мне вам свое даром давать? Я ведь не на земле нашел и не украл.
“Mercy on us! nowadays there’s no chance at all of stealing. With the open courts and everything done in style, nowadays there’s no question of stealing. We are just talking things over like gentlemen. His excellency’s asking too much for the forest. I can’t make both ends meet over it. I must ask for a little concession.”
— Помилуйте, по нынешнему времю воровать положительно невозможно. Всё окончательно по нынешнему времю гласное судопроизводство, всё нынче благородно; а не то что воровать. Мы говорили по чести. Дорого кладут зa лec, расчетов не сведешь. Прошу уступить хоть малость.
“But is the thing settled between you or not? If it’s settled, it’s useless haggling; but if it’s not,” said Levin, “I’ll buy the forest.”
— Да кончено у вас дело или нет? Если кончено, нечего торговаться, а если не кончено, — сказал Левин, — я покупаю лес.
The smile vanished at once from Ryabinin’s face. A hawklike, greedy, cruel expression was left upon it. With rapid, bony fingers he unbuttoned his coat, revealing a shirt, bronze waistcoat buttons, and a watch chain, and quickly pulled out a fat old pocketbook.
Улыбка вдруг исчезла с лица Рябинина. Ястребиное, хищное и жесткое выражение установилось на нем. Он быстрыми костлявыми пальцами расстегнул сюртук, открыв рубаху на выпуск, медные пуговицы жилета и цепочку часов, и быстро достал толстый старый бумажник.
“Here you are, the forest is mine,” he said, crossing himself quickly, and holding out his hand. “Take the money; it’s my forest. That’s Ryabinin’s way of doing business; he doesn’t haggle over every half-penny,” he added, scowling and waving the pocketbook.
— Пожалуйте, лес мой, — проговорил он, быстро перекрестившись и протягивая руку. — Возьми деньги, мой лес. Вот как Рябинин торгует, а не гроши считать, — заговорил он, хмурясь и размахивая бумажником.
“I wouldn’t be in a hurry if I were you,” said Levin.
— Я бы на твоем месте не торопился, — сказал Левин.
“Come, really,” said Oblonsky in surprise. “I’ve given my word, you know.”
— Помилуй, — с удивлением сказал Облонский, — ведь я слово дал.
Levin went out of the room, slamming the door. Ryabinin looked towards the door and shook his head with a smile.
Левин вышел из комнаты, хлопнув дверью. Рябинин, глядя на дверь, с улыбкой покачал головой.
“It’s all youthfulness—positively nothing but boyishness. Why, I’m buying it, upon my honor, simply, believe me, for the glory of it, that Ryabinin, and no one else, should have bought the copse of Oblonsky. And as to the profits, why, I must make what God gives. In God’s name. If you would kindly sign the title-deed....”
— Всё молодость, окончательно ребячество одно. Ведь покупаю, верьте чести, так, значит, для славы одной, что вот Рябинин, а не кто другой у Облонского рощу купил. А еще как Бог даст расчеты найти. Верьте Богу. Пожалуйте-с. Условьице написать...
Within an hour the merchant, stroking his big overcoat neatly down, and hooking up his jacket, with the agreement in his pocket, seated himself in his tightly covered trap, and drove homewards.
Через час, купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув крючки сюртука, с условием в кармане сел в свою туго окованную тележку и поехал домой.
“Ugh, these gentlefolks!” he said to the clerk. “They—they’re a nice lot!”
— Ох, эти господа! — сказал он приказчику, — один предмет.
“That’s so,” responded the clerk, handing him the reins and buttoning the leather apron. “But I can congratulate you on the purchase, Mihail Ignatitch?”
— Это как есть, — отвечал приказчик, передавая ему вожжи и застегивая кожаный фартук. — А с покупочкой, Михаил Игнатьич?
“Well, well....”
— Ну, ну...