When Vronsky looked at his watch on the Karenins’ balcony, he was so greatly agitated and lost in his thoughts that he saw the figures on the watch’s face, but could not take in what time it was. He came out on to the highroad and walked, picking his way carefully through the mud, to his carriage. He was so completely absorbed in his feeling for Anna, that he did not even think what o’clock it was, and whether he had time to go to Bryansky’s. He had left him, as often happens, only the external faculty of memory, that points out each step one has to take, one after the other. He went up to his coachman, who was dozing on the box in the shadow, already lengthening, of a thick limetree; he admired the shifting clouds of midges circling over the hot horses, and, waking the coachman, he jumped into the carriage, and told him to drive to Bryansky’s. It was only after driving nearly five miles that he had sufficiently recovered himself to look at his watch, and realize that it was half-past five, and he was late.
Когда Вронский смотрел на часы на балконе Карениных, он был так растревожен и занят своими мыслями, что видел стрелки на циферблате, но не мог понять, который час. Он вышел на шоссе и направился, осторожно ступая по грязи, к своей коляске. Он был до такой степени переполнен чувством к Анне, что и не подумал о том, который час и есть ли ему еще время ехать к Брянскому. У него оставалась, как это часто бывает, только внешняя способность памяти, указывающая, что вслед за чем решено сделать. Он подошел к своему кучеру, задремавшему на козлах в косой уже тени густой липы, полюбовался переливающимися столбами толкачиков-мошек, вившихся над плотными лошадьми и, разбудив кучера, вскочил в коляску и велел ехать к Брянскому. Только отъехав верст семь, он настолько опомнился, что посмотрел на часы и понял, что было половина шестого и что он опоздал.
There were several races fixed for that day: the Mounted Guards’ race, then the officers’ mile-and-a-half race, then the three-mile race, and then the race for which he was entered. He could still be in time for his race, but if he went to Bryansky’s he could only just be in time, and he would arrive when the whole of the court would be in their places. That would be a pity. But he had promised Bryansky to come, and so he decided to drive on, telling the coachman not to spare the horses.
В этот день было несколько скачек: скачка конвойных, потом двухверстная офицерская, четырехверстная и та скачка, в которой он скакал. К своей скачке он мог поспеть, но если он поедет к Брянскому, то он только так приедет, и приедет, когда уже будет весь Двор. Это было нехорошо. Но он дал Брянскому слово быть у него и потому решил ехать дальше, приказав кучеру не жалеть тройки.
He reached Bryansky’s, spent five minutes there, and galloped back. This rapid drive calmed him. All that was painful in his relations with Anna, all the feeling of indefiniteness left by their conversation, had slipped out of his mind. He was thinking now with pleasure and excitement of the race, of his being anyhow, in time, and now and then the thought of the blissful interview awaiting him that night flashed across his imagination like a flaming light.
Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять минут и поскакал назад. Эта быстрая езда успокоила его. Всё тяжелое, что было в его отношениях к Анне, вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, всё выскочило из его головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о том, что он всё-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи вспыхивало ярким светом в его воображении.
The excitement of the approaching race gained upon him as he drove further and further into the atmosphere of the races, overtaking carriages driving up from the summer villas or out of Petersburg.
Чувство предстоящей скачки всё более и более охватывало его по мере того, как он въезжал дальше и дальше в атмосферу скачек, обгоняя экипажи ехавших с дач и из Петербурга на скачки.
At his quarters no one was left at home; all were at the races, and his valet was looking out for him at the gate. While he was changing his clothes, his valet told him that the second race had begun already, that a lot of gentlemen had been to ask for him, and a boy had twice run up from the stables. Dressing without hurry (he never hurried himself, and never lost his self-possession), Vronsky drove to the sheds. From the sheds he could see a perfect sea of carriages, and people on foot, soldiers surrounding the race course, and pavilions swarming with people. The second race was apparently going on, for just as he went into the sheds he heard a bell ringing. Going towards the stable, he met the white-legged chestnut, Mahotin’s Gladiator, being led to the race-course in a blue forage horsecloth, with what looked like huge ears edged with blue.
На его квартире никого уже не было дома: все были на скачках, и лакей его дожидался у ворот. Пока он переодевался, лакей сообщил ему, что уже начались вторые скачки, что приходило много господ спрашивать про него, и из конюшни два раза прибегал мальчик. Переодевшись без торопливости (он никогда не торопился и не терял самообладания), Вронский велел ехать к баракам. От бараков ему уже были видны море экипажей, пешеходов, солдат, окружавших гипподром, и кипящие народом беседки. Шли, вероятно, вторые скачки, потому что в то время, как он входил в барак, он слышал звонок. Подходя к конюшне, он встретился с белоногим рыжим Гладиатором Махотина, которого в оранжевой с синим попоне с кажущимися огромными, отороченными синим ушами вели на гипподром.
“Where’s Cord?” he asked the stable-boy.
— Где Корд? — спросил он у конюха.
“In the stable, putting on the saddle.”
— В конюшне, седлают.
In the open horse-box stood Frou-Frou, saddled ready. They were just going to lead her out.
В отворенном деннике Фру-Фру уже была оседлана. Ее собирались выводить.
“I’m not too late?”
— Не опоздал?
“All right! All right!” said the Englishman; “don’t upset yourself!”
— All right! All right! Всё исправно, всё исправно, — проговорил Англичанин, — не будьте взволнованы.
Vronsky once more took in in one glance the exquisite lines of his favorite mare; who was quivering all over, and with an effort he tore himself from the sight of her, and went out of the stable. He went towards the pavilions at the most favorable moment for escaping attention. The mile-and-a-half race was just finishing, and all eyes were fixed on the horse-guard in front and the light hussar behind, urging their horses on with a last effort close to the winning post. From the center and outside of the ring all were crowding to the winning post, and a group of soldiers and officers of the horse-guards were shouting loudly their delight at the expected triumph of their officer and comrade. Vronsky moved into the middle of the crowd unnoticed, almost at the very moment when the bell rang at the finish of the race, and the tall, mudspattered horse-guard who came in first, bending over the saddle, let go the reins of his panting gray horse that looked dark with sweat.
Вронский еще раз окинул взглядом прелестные, любимые формы лошади, дрожавшей всем телом, и, с трудом оторвавшись от этого зрелища, вышел из барака. Он подъехал к беседкам в самое выгодное время для того, чтобы не обратить на себя ничьего внимания. Только что кончилась двухверстная скачка, и все глаза были устремлены на кавалергарда впереди и лейб-гусара сзади, из последних сил погонявших лошадей и подходивших к столбу. Из середины и извне круга все теснились к столбу, и кавалергардская группа солдат и офицеров громкими возгласами выражала радость ожидаемого торжества своего офицера и товарища. Вронский незаметно вошел в середину толпы почти в то самое время, как раздался звонок, оканчивающий скачки, и высокий, забрызганный грязью кавалергард, пришедший первым, опустившись на седло, стал спускать поводья своему серому, потемневшему от поту, тяжело дышащему жеребцу.
The horse, stiffening out its legs, with an effort stopped its rapid course, and the officer of the horse-guards looked round him like a man waking up from a heavy sleep, and just managed to smile. A crowd of friends and outsiders pressed round him.
Жеребец, с усилием тыкаясь ногами, укоротил быстрый ход своего большого тела, и кавалергардский офицер, как человек, проснувшийся от тяжелого сна, оглянулся кругом и с трудом улыбнулся. Толпа своих и чужих окружила его.
Vronsky intentionally avoided that select crowd of the upper world, which was moving and talking with discreet freedom before the pavilions. He knew that Madame Karenina was there, and Betsy, and his brother’s wife, and he purposely did not go near them for fear of something distracting his attention. But he was continually met and stopped by acquaintances, who told him about the previous races, and kept asking him why he was so late.
Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской толпы, которая сдержанно и свободно двигалась и переговаривалась пред беседками. Он узнал, что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно, чтобы не развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся знакомые останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и расспрашивая его, почему он опоздал.
At the time when the racers had to go to the pavilion to receive the prizes, and all attention was directed to that point, Vronsky’s elder brother, Alexander, a colonel with heavy fringed epaulets, came up to him. He was not tall, though as broadly built as Alexey, and handsomer and rosier than he; he had a red nose, and an open, drunken-looking face.
В то время как скакавшие были призваны в беседку для получения призов и все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с аксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.
“Did you get my note?” he said. “There’s never any finding you.”
— Ты получил мою записку? — сказал он. — Тебя никогда не найдешь.
Alexander Vronsky, in spite of the dissolute life, and in especial the drunken habits, for which he was notorious, was quite one of the court circle.
Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную жизнь, по которой он был известен, был вполне придворный человек.
Now, as he talked to his brother of a matter bound to be exceedingly disagreeable to him, knowing that the eyes of many people might be fixed upon him, he kept a smiling countenance, as though he were jesting with his brother about something of little moment.
Он теперь, говоря с братом о неприятной весьма для него вещи, зная, что глаза многих могут быть устремлены на них, имел вид улыбающийся, как будто он о чем-нибудь неважном шутил с братом.
“I got it, and I really can’t make out what you are worrying yourself about,” said Alexey.
— Я получил и, право, не понимаю, о чем ты заботишься, — сказал Алексей.
“I’m worrying myself because the remark has just been made to me that you weren’t here, and that you were seen in Peterhof on Monday.”
— Я о том забочусь, что сейчас мне было замечено, что тебя нет и что в понедельник тебя встретили в Петергофе.
“There are matters which only concern those directly interested in them, and the matter you are so worried about is....”
— Есть дела, которые подлежат обсуждению только тех, кто прямо в них заинтересован, и то дело, о котором ты так заботишься, такое...
“Yes, but if so, you may as well cut the service....”
— Да, но тогда не служат, не...
“I beg you not to meddle, and that’s all I have to say.”
— Я тебя прошу не вмешиваться, и только.
Alexey Vronsky’s frowning face turned white, and his prominent lower jaw quivered, which happened rarely with him. Being a man of very warm heart, he was seldom angry; but when he was angry, and when his chin quivered, then, as Alexander Vronsky knew, he was dangerous. Alexander Vronsky smiled gaily.
Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя челюсть его дрогнула, что с ним бывало редко. Он, как человек с очень добрым сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок, то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Александр Вронский весело улыбнулся.
“I only wanted to give you Mother’s letter. Answer it, and don’t worry about anything just before the race. Bonne chance,” he added, smiling and he moved away from him. But after him another friendly greeting brought Vronsky to a standstill.
— Я только хотел передать письмо матушки. Отвечай ей и не расстраивайся пред ездой. Bonne chance, — прибавил он улыбаясь и отошел от него. Но вслед за ним опять дружеское приветствие остановило Вронского.
“So you won’t recognize your friends! How are you, mon cher?” said Stepan Arkadyevitch, as conspicuously brilliant in the midst of all the Petersburg brilliance as he was in Moscow, his face rosy, and his whiskers sleek and glossy. “I came up yesterday, and I’m delighted that I shall see your triumph. When shall we meet?”
— Не хочешь знать приятелей! Здравствуй, mon cher! — заговорил Степан Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее, чем в Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. — Вчера приехал и очень рад, что увижу твое торжество. Когда увидимся?
“Come tomorrow to the messroom,” said Vronsky, and squeezing him by the sleeve of his coat, with apologies, he moved away to the center of the race course, where the horses were being led for the great steeplechase.
— Заходи завтра в артель, — сказал Вронский и, пожав его, извиняясь, за рукав пальто, отошел в середину гипподрома, куда уже вводили лошадей для большой скачки с препятствиями.
The horses who had run in the last race were being led home, steaming and exhausted, by the stable-boys, and one after another the fresh horses for the coming race made their appearance, for the most part English racers, wearing horsecloths, and looking with their drawn-up bellies like strange, huge birds. On the right was led in Frou-Frou, lean and beautiful, lifting up her elastic, rather long pasterns, as though moved by springs. Not far from her they were taking the rug off the lop-eared Gladiator. The strong, exquisite, perfectly correct lines of the stallion, with his superb hind-quarters and excessively short pasterns almost over his hoofs, attracted Vronsky’s attention in spite of himself. He would have gone up to his mare, but he was again detained by an acquaintance.
Потные, измученные скакавшие лошади, провожаемые конюхами, уводились домой, и одна зa другой появлялись новые к предстоящей скачке, свежие, большею частию английские лошади, в капорах, со своими поддернутыми животами,похожие на странных огромных птиц. Направо водили поджарую красавицу Фру-Фру, которая как на пружинах переступала на своих эластичных и довольно длинных бабках. Недалеко от нее снимали попону с лопоухого Гладиатора. Крупные, прелестные, совершенно правильные формы жеребца с чудесным задом и необычайно короткими, над самыми копытами сидевшими бабками невольно останавливали на себе внимание Вронского. Он хотел подойти к своей лошади, но его опять задержал знакомый.
“Oh, there’s Karenin!” said the acquaintance with whom he was chatting. “He’s looking for his wife, and she’s in the middle of the pavilion. Didn’t you see her?”
— А, вот Каренин! — сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. — Ищет жену, а она в середине беседки. Вы не видали ее?
“No,” answered Vronsky, and without even glancing round towards the pavilion where his friend was pointing out Madame Karenina, he went up to his mare.
— Нет, не видал, — отвечал Вронский и, не оглянувшись даже на беседку, в которой ему указывали на Каренину, подошел к своей лошади.
Vronsky had not had time to look at the saddle, about which he had to give some direction, when the competitors were summoned to the pavilion to receive their numbers and places in the row at starting. Seventeen officers, looking serious and severe, many with pale faces, met together in the pavilion and drew the numbers. Vronsky drew the number seven. The cry was heard: “Mount!”
Не успел Вронский посмотреть седло, о котором надо было сделать распоряжение, как скачущих позвали к беседке для вынимания нумеров и отправления. С серьезными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать человек офицеров сошлись к беседке и разобрали нумера. Вронскому достался 7-й нумер. Послышалось: «садиться!»
Feeling that with the others riding in the race, he was the center upon which all eyes were fastened, Vronsky walked up to his mare in that state of nervous tension in which he usually became deliberate and composed in his movements. Cord, in honor of the races, had put on his best clothes, a black coat buttoned up, a stiffly starched collar, which propped up his cheeks, a round black hat, and top boots. He was calm and dignified as ever, and was with his own hands holding Frou-Frou by both reins, standing straight in front of her. Frou-Frou was still trembling as though in a fever. Her eye, full of fire, glanced sideways at Vronsky. Vronsky slipped his finger under the saddle-girth. The mare glanced aslant at him, drew up her lip, and twitched her ear. The Englishman puckered up his lips, intending to indicate a smile that anyone should verify his saddling.
Чувствуя, что он вместе с другими скачущими составляет центр, на который устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он обыкновенно делался медлителен и спокоен в движениях, подошел к своей лошади. Корд для торжества скачек оделся в свой парадный костюм, черный застегнутый сюртук, туго-накрахмаленные воротнички, подпиравшие ему щеки, и в круглую, черную шляпу и ботфорты. Он был, как и всегда, спокоен и важен и сам держал за оба повода лошадь, стоя пред нею. Фру-Фру продолжала дрожать, как в лихорадке. Полный огня глаз ее косился на подходившего Вронского. Вронский подсунул палец под подпругу. Лошадь покосилась сильнее, оскалилась и прижала ухо. Англичанин поморщился губами, желая выразить улыбку над тем, что поверяли его седланье.
“Get up; you won’t feel so excited.”
— Садитесь, меньше будете волноваться.
Vronsky looked round for the last time at his rivals. He knew that he would not see them during the race. Two were already riding forward to the point from which they were to start. Galtsin, a friend of Vronsky’s and one of his more formidable rivals, was moving round a bay horse that would not let him mount. A little light hussar in tight riding breeches rode off at a gallop, crouched up like a cat on the saddle, in imitation of English jockeys. Prince Kuzovlev sat with a white face on his thoroughbred mare from the Grabovsky stud, while an English groom led her by the bridle. Vronsky and all his comrades knew Kuzovlev and his peculiarity of “weak nerves” and terrible vanity. They knew that he was afraid of everything, afraid of riding a spirited horse. But now, just because it was terrible, because people broke their necks, and there was a doctor standing at each obstacle, and an ambulance with a cross on it, and a sister of mercy, he had made up his mind to take part in the race. Their eyes met, and Vronsky gave him a friendly and encouraging nod. Only one he did not see, his chief rival, Mahotin on Gladiator.
Вронский оглянулся в последний раз на своих соперников. Он знал, что на езде он уже не увидит их. Двое уже ехали вперед к месту, откуда должны были пускать. Гальцин, один из опасных соперников и приятель Вронского, вертелся вокруг гнедого жеребца, не дававшего садиться. Маленький лейб-гусар в узких рейтузах ехал галопом, согнувшись, как кот, на крупу, из желания подражать Англичанам. Князь Кузовлев сидел бледный на своей кровной, Грабовского завода, кобыле, и Англичанин вел ее под уздцы. Вронский и все его товарищи знали Кузовлева и его особенность «слабых» нервов и страшного самолюбия. Они знали, что он боялся всего, боялся ездить на фронтовой лошади; но теперь, именно потому, что это было страшно, потому что люди ломали себе шеи и что у каждого препятствия стояли доктор, лазаретная фура с нашитым крестом и сестрою милосердия, он решился скакать. Они встретились глазами, и Вронский ласково и одобрительно подмигнул ему. Одного только он не видал, главного соперника, Махотина на Гладиаторе.
“Don’t be in a hurry,” said Cord to Vronsky, “and remember one thing: don’t hold her in at the fences, and don’t urge her on; let her go as she likes.”
— Не торопитесь, — сказал Корд Вронскому, — и помните одно: не задерживайте у препятствий и не посылайте, давайте ей выбирать, как она хочет.
“All right, all right,” said Vronsky, taking the reins.
— Хорошо, хорошо, — сказал Вронский, взявшись за поводья.
“If you can, lead the race; but don’t lose heart till the last minute, even if you’re behind.”
— Если можно, ведите скачку; но не отчаивайтесь до последней минуты, если бы вы были и сзади.
Before the mare had time to move, Vronsky stepped with an agile, vigorous movement into the steel-toothed stirrup, and lightly and firmly seated himself on the creaking leather of the saddle. Getting his right foot in the stirrup, he smoothed the double reins, as he always did, between his fingers, and Cord let go. As though she did not know which foot to put first, Frou-Frou started, dragging at the reins with her long neck, and as though she were on springs, shaking her rider from side to side. Cord quickened his step, following him. The excited mare, trying to shake off her rider first on one side and then the other, pulled at the reins, and Vronsky tried in vain with voice and hand to soothe her.
Лошадь не успела двинуться, как Вронский гибким и сильным движением стал в стальное, зазубренное стремя и легко, твердо положил свое сбитое тело на скрипящее кожей седло. Взяв правою ногой стремя, он привычным жестом уравнял между пальцами двойные поводья, и Корд пустил руки. Как будто не зная, какою прежде ступить ногой, Фру-Фру, вытягивая длинною шеей поводья, тронулась, как на пружинах, покачивая седока на своей гибкой спине. Корд, прибавляя шага, шел зa ним. Взволнованная лошадь то с той, то с другой стороны, стараясь обмануть седока, вытягивала поводья, и Вронский тщетно голосом и рукой старался успокоить ее.
They were just reaching the dammed-up stream on their way to the starting point. Several of the riders were in front and several behind, when suddenly Vronsky heard the sound of a horse galloping in the mud behind him, and he was overtaken by Mahotin on his white-legged, lop-eared Gladiator. Mahotin smiled, showing his long teeth, but Vronsky looked angrily at him. He did not like him, and regarded him now as his most formidable rival. He was angry with him for galloping past and exciting his mare. Frou-Frou started into a gallop, her left foot forward, made two bounds, and fretting at the tightened reins, passed into a jolting trot, bumping her rider up and down. Cord, too, scowled, and followed Vronsky almost at a trot.
Они уже подходили к запруженной реке, направляясь к тому месту, откуда должны были пускать их. Многие из скачущих были впереди, многие сзади, как вдруг Вронский услыхал сзади себя по грязи дороги звуки галопа лошади, и его обогнал Махотин на своем белоногом, лопоухом Гладиаторе. Махотин улыбнулся, выставляя свои длинные зубы, но Вронский сердито взглянул на него. Он не любил его вообще, теперь же считал его самым опасным соперником, и ему досадно стало на него, что он проскакал мимо, разгорячив его лошадь. Фру-Фру вскинула левую ногу на галоп и сделала два прыжка и, сердясь на натянутые поводья, перешла на тряскую рысь, вскидывавшую седока. Корд тоже нахмурился и почти бежал иноходью за Вронским.