When Alexey Alexandrovitch reached the race-course, Anna was already sitting in the pavilion beside Betsy, in that pavilion where all the highest society had gathered. She caught sight of her husband in the distance. Two men, her husband and her lover, were the two centers of her existence, and unaided by her external senses she was aware of their nearness. She was aware of her husband approaching a long way off, and she could not help following him in the surging crowd in the midst of which he was moving. She watched his progress towards the pavilion, saw him now responding condescendingly to an ingratiating bow, now exchanging friendly, nonchalant greetings with his equals, now assiduously trying to catch the eye of some great one of this world, and taking off his big round hat that squeezed the tips of his ears. All these ways of his she knew, and all were hateful to her. “Nothing but ambition, nothing but the desire to get on, that’s all there is in his soul,” she thought; “as for these lofty ideals, love of culture, religion, they are only so many tools for getting on.”
Когда Алексей Александрович появился на скачках, Анна уже сидела в беседке рядом с Бетси, в той беседке, где собиралось всё высшее общество. Она увидала мужа еще издалека. Два человека, муж и любовник, были для нее двумя центрами жизни, и без помощи внешних чувств она чувствовала их близость. Она еще издалека почувствовала приближение мужа и невольно следила за ним в тех волнах толпы, между которыми он двигался. Она видела, как он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно выжидая взгляда сильных мира и снимая свою круглую, большую шляпу, нажимавшую кончики его ушей. Она знала все эти приемы, и все они ей были отвратительны. «Одно честолюбие, одно желание успеть — вот всё, что есть в его душе, — думала она, — а высокие соображения, любовь к просвещению, религия, всё это — только орудия для того, чтоб успеть».
From his glances towards the ladies’ pavilion (he was staring straight at her, but did not distinguish his wife in the sea of muslin, ribbons, feathers, parasols and flowers) she saw that he was looking for her, but she purposely avoided noticing him.
По его взглядам на дамскую беседку (он смотрел прямо на нее, но не узнавал жены в море кисеи, лент, перьев, зонтиков и цветов) она поняла, что он искал ее; но она нарочно не замечала его.
“Alexey Alexandrovitch!” Princess Betsy called to him; “I’m sure you don’t see your wife: here she is.”
— Алексей Александрович! — закричала ему княгиня Бетси, — вы верно не видите жену; вот она!
He smiled his chilly smile.
Он улыбнулся своею холодною улыбкой.
“There’s so much splendor here that one’s eyes are dazzled,” he said, and he went into the pavilion. He smiled to his wife as a man should smile on meeting his wife after only just parting from her, and greeted the princess and other acquaintances, giving to each what was due—that is to say, jesting with the ladies and dealing out friendly greetings among the men. Below, near the pavilion, was standing an adjutant-general of whom Alexey Alexandrovitch had a high opinion, noted for his intelligence and culture. Alexey Alexandrovitch entered into conversation with him.
— Здесь столько блеска, что глаза разбежались, — сказал он и пошел в беседку. Он улыбнулся жене, как должен улыбнуться муж, встречая жену, с которою он только что виделся, и поздоровался с княгиней и другими знакомыми, воздав каждому должное, то есть пошутив с дамами и перекинувшись приветствиями с мужчинами. Внизу подле беседки стоял уважаемый Алексей Александровичем, известный своим умом и образованием генерал-адъютант. Алексей Александрович зaговорил с ним.
There was an interval between the races, and so nothing hindered conversation. The adjutant-general expressed his disapproval of races. Alexey Alexandrovitch replied defending them. Anna heard his high, measured tones, not losing one word, and every word struck her as false, and stabbed her ears with pain.
Был промежуток между скачками, и потому ничто не мешало разговору. Генерал-адъютант осуждал скачки. Алексей Александрович возражал, защищая их. Анна слушала его тонкий, ровный голос, не пропуская ни одного слова, и каждое слово его казалось ей фальшиво и болью резало ее ухо.
When the three-mile steeplechase was beginning, she bent forward and gazed with fixed eyes at Vronsky as he went up to his horse and mounted, and at the same time she heard that loathsome, never-ceasing voice of her husband. She was in an agony of terror for Vronsky, but a still greater agony was the never-ceasing, as it seemed to her, stream of her husband’s shrill voice with its familiar intonations.
Когда началась четырехверстная скачка с препятствиями, она нагнулась вперед и, не спуская глаз, смотрела на подходившего к лошади и садившегося Вронского и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий голос мужа. Она мучалась страхом зa Вронского, но еще более мучалась неумолкавшим, ей казалось, звуком тонкого голоса мужа с знакомыми интонациями.
“I’m a wicked woman, a lost woman,” she thought; “but I don’t like lying, I can’t endure falsehood, while as for him (her husband) it’s the breath of his life—falsehood. He knows all about it, he sees it all; what does he care if he can talk so calmly? If he were to kill me, if he were to kill Vronsky, I might respect him. No, all he wants is falsehood and propriety,” Anna said to herself, not considering exactly what it was she wanted of her husband, and how she would have liked to see him behave. She did not understand either that Alexey Alexandrovitch’s peculiar loquacity that day, so exasperating to her, was merely the expression of his inward distress and uneasiness. As a child that has been hurt skips about, putting all his muscles into movement to drown the pain, in the same way Alexey Alexandrovitch needed mental exercise to drown the thoughts of his wife that in her presence and in Vronsky’s, and with the continual iteration of his name, would force themselves on his attention. And it was as natural for him to talk well and cleverly, as it is natural for a child to skip about. He was saying:
«Я дурная женщина, я погибшая женщина, — думала она, — но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его (мужа) пища — это ложь. Он всё знает, всё видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убей он меня, убей он Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только ложь и приличие», — говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть. Она не понимала и того, что эта нынешняя особенная словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была только выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Как убившийся ребенок, прыгая, приводит в движенье свои мускулы, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо умственное движение, чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии и в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так и ему было естественно хорошо и умно говорить. Он говорил:
“Danger in the races of officers, of cavalry men, is an essential element in the race. If England can point to the most brilliant feats of cavalry in military history, it is simply owing to the fact that she has historically developed this force both in beasts and in men. Sport has, in my opinion, a great value, and as is always the case, we see nothing but what is most superficial.”
— Опасность в скачках военных, кавалерийских, есть необходимое условие скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела, то только благодаря тому, что она исторически развивала в себе эту силу и животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда, мы видим только самое поверхностное.
“It’s not superficial,” said Princess Tverskaya. “One of the officers, they say, has broken two ribs.”
— Не поверхностное, — сказала княгиня Тверская. — Один офицер, говорят, сломал два ребра.
Alexey Alexandrovitch smiled his smile, which uncovered his teeth, but revealed nothing more.
Алексей Александрович улыбнулся своею улыбкой, только открывавшею зубы, но ничего более не говорившею.
“We’ll admit, princess, that that’s not superficial,” he said, “but internal. But that’s not the point,” and he turned again to the general with whom he was talking seriously; “we mustn’t forget that those who are taking part in the race are military men, who have chosen that career, and one must allow that every calling has its disagreeable side. It forms an integral part of the duties of an officer. Low sports, such as prize-fighting or Spanish bull-fights, are a sign of barbarity. But specialized trials of skill are a sign of development.”
— Положим, княгиня, что это не поверхностное, — сказал он, — но внутреннее. Но не в том дело — и он опять обратился к генералу, с которым говорил серьезно, — не забудьте, что скачут военные, которые избрали эту деятельность, и согласитесь, что всякое призвание имеет свою оборотную сторону медали. Это прямо входит в обязанности военного. Безобразный спорт кулачного боя или испанских тореадоров есть признак варварства. Но специализованный спорт есть признак развития.
“No, I shan’t come another time; it’s too upsetting,” said Princess Betsy. “Isn’t it, Anna?”
— Нет, я не поеду в другой раз; это меня слишком волнует, — сказала княгиня Бетси. — Не правда ли, Анна?
“It is upsetting, but one can’t tear oneself away,” said another lady. “If I’d been a Roman woman I should never have missed a single circus.”
— Волнует, но нельзя оторваться, — сказала другая дама. — Если б я была Римлянка, я бы не пропустила ни одного цирка.
Anna said nothing, and keeping her opera-glass up, gazed always at the same spot.
Анна ничего не говорила и, не спуская бинокля, смотрела в одно место.
At that moment a tall general walked through the pavilion. Breaking off what he was saying, Alexey Alexandrovitch got up hurriedly, though with dignity, and bowed low to the general.
В это время через беседку проходил высокий генерал. Прервав речь, Алексей Александрович поспешно, но достойно встал и низко поклонился проходившему военному.
“You’re not racing?” the officer asked, chaffing him.
— Вы не скачете? — пошутил ему военный.
“My race is a harder one,” Alexey Alexandrovitch responded deferentially.
— Моя скачка труднее, — почтительно отвечал Алексей Александрович.
And though the answer meant nothing, the general looked as though he had heard a witty remark from a witty man, and fully relished la pointe de la sauce.
И хотя ответ ничего не значил, военный сделал вид, что получил умное слово от умного человека и вполне понимает lа pointe de la sauce.
“There are two aspects,” Alexey Alexandrovitch resumed: “those who take part and those who look on; and love for such spectacles is an unmistakable proof of a low degree of development in the spectator, I admit, but....”
— Есть две стороны, — продолжал снова Алексей Александрович, — исполнителей и зрителей; и любовь к этим зрелищам есть вернейший признак низкого развития для зрителей, я согласен, но...
“Princess, bets!” sounded Stepan Arkadyevitch’s voice from below, addressing Betsy. “Who’s your favorite?”
— Княгиня, пари! — послышался снизу голос Степана Аркадьича, обращавшегося к Бетси. — За кого вы держите?
“Anna and I are for Kuzovlev,” replied Betsy.
— Мы с Анной зa князя Кузовлева, — отвечала Бетси.
“I’m for Vronsky. A pair of gloves?”
— Я зa Вронского. Пара перчаток.
“But it is a pretty sight, isn’t it?”
— А как красиво, не правда ли?
Alexey Alexandrovitch paused while there was talking about him, but he began again directly.
Алексей Александрович помолчал, пока говорили около него, но тотчас опять начал.
“I admit that manly sports do not....” he was continuing.
— Я согласен, но мужественные игры... — продолжал было он.
But at that moment the racers started, and all conversation ceased. Alexey Alexandrovitch too was silent, and everyone stood up and turned towards the stream. Alexey Alexandrovitch took no interest in the race, and so he did not watch the racers, but fell listlessly to scanning the spectators with his weary eyes. His eyes rested upon Anna.
Но в это время пускали ездоков, и все разговоры прекратились. Алексей Александрович тоже замолк, и все поднялись и обратились к реке. Алексей Александрович не интересовался скачками и потому не глядел на скакавших, а рассеянно стал обводить зрителей усталыми глазами. Взгляд его остановился на Анне.
Her face was white and set. She was obviously seeing nothing and no one but one man. Her hand had convulsively clutched her fan, and she held her breath. He looked at her and hastily turned away, scrutinizing other faces.
Лицо ее было бледно и строго. Она, очевидно, ничего и никого не видела, кроме одного. Рука ее судорожно сжимала веер, и она не дышала. Он посмотрел на нее и поспешно отвернулся, оглядывая другие лица.
“But here’s this lady too, and others very much moved as well; it’s very natural,” Alexey Alexandrovitch told himself. He tried not to look at her, but unconsciously his eyes were drawn to her. He examined that face again, trying not to read what was so plainly written on it, and against his own will, with horror read on it what he did not want to know.
«Да вот и эта дама и другие тоже очень взволнованы; это очень натурально», сказал себе Алексей Александрович. Он хотел не смотреть на нее, но взгляд его невольно притягивался к ней. Он опять вглядывался в это лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и против воли своей с ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.
The first fall—Kuzovlev’s, at the stream—agitated everyone, but Alexey Alexandrovitch saw distinctly on Anna’s pale, triumphant face that the man she was watching had not fallen. When, after Mahotin and Vronsky had cleared the worst barrier, the next officer had been thrown straight on his head at it and fatally injured, and a shudder of horror passed over the whole public, Alexey Alexandrovitch saw that Anna did not even notice it, and had some difficulty in realizing what they were talking of about her. But more and more often, and with greater persistence, he watched her. Anna, wholly engrossed as she was with the race, became aware of her husband’s cold eyes fixed upon her from one side.
Первое падение Кузовлева на реке взволновало всех, но Алексей Александрович видел ясно на бледном, торжествующем лице Анны, что тот, на кого она смотрела, не упал. Когда после того, как Махотин и Вронский перескочили большой барьер, следующий офицер упал тут же на голову и разбился замертво и шорох ужаса пронесся по всей публике, Алексей Александрович видел, что Анна даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем заговорили вокруг. Но он всё чаще и чаще, и с большим упорством вглядывался в нее. Анна, вся поглощенная зрелищем скакавшего Вронского, почувствовала сбоку устремленный на себя взгляд холодных глаз своего мужа.
She glanced round for an instant, looked inquiringly at him, and with a slight frown turned away again.
Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слегка нахмурившись, опять отвернулась.
“Ah, I don’t care!” she seemed to say to him, and she did not once glance at him again.
— Ах, мне всё равно, — как будто сказала она ему и уже более ни разу не взглядывала на него.
The race was an unlucky one, and of the seventeen officers who rode in it more than half were thrown and hurt. Towards the end of the race everyone was in a state of agitation, which was intensified by the fact that the Tsar was displeased.
Скачки были несчастливы, и из семнадцати человек попадало и разбилось больше половины. К концу скачек все были в волнении, которое еще более увеличилось тем, что Государь был недоволен.