Everyone was loudly expressing disapprobation, everyone was repeating a phrase someone had uttered—“The lions and gladiators will be the next thing,” and everyone was feeling horrified; so that when Vronsky fell to the ground, and Anna moaned aloud, there was nothing very out of the way in it. But afterwards a change came over Anna’s face which really was beyond decorum. She utterly lost her head. She began fluttering like a caged bird, at one moment would have got up and moved away, at the next turned to Betsy.
Все громко выражали свое неодобрение, все повторяли сказанную кем-то фразу: «недостает только цирка с львами», и ужас чувствовался всеми, так что, когда Вронский упал и Анна громко ахнула, в этом не было ничего необыкновенного. Но вслед затем в лице Анны произошла перемена, которая была уже положительно неприлична. Она совершенно потерялась. Она стала биться, как пойманная птица: то хотела встать и итти куда-то, то обращалась к Бетси.
“Let us go, let us go!” she said.
— Поедем, поедем, — говорила она.
But Betsy did not hear her. She was bending down, talking to a general who had come up to her.
Но Бетси не слыхала ее. Она говорила, перегнувшись вниз, с подошедшим к ней генералом.
Alexey Alexandrovitch went up to Anna and courteously offered her his arm.
Алексей Александрович подошел к Анне и учтиво подал ей руку.
“Let us go, if you like,” he said in French, but Anna was listening to the general and did not notice her husband.
— Пойдемте, если вам угодно, — сказал он по-французски; но Анна прислушивалась к тому, что говорил генерал, и не заметила мужа.
“He’s broken his leg too, so they say,” the general was saying. “This is beyond everything.”
— Тоже сломал ногу, говорят, — говорил генерал. — Это ни на что не похоже.
Without answering her husband, Anna lifted her opera-glass and gazed towards the place where Vronsky had fallen; but it was so far off, and there was such a crowd of people about it, that she could make out nothing. She laid down the opera-glass, and would have moved away, but at that moment an officer galloped up and made some announcement to the Tsar. Anna craned forward, listening.
Анна, не отвечая мужу, подняла бинокль и смотрела на то место, где упал Вронский; но было так далеко, и там столпилось столько народа, что ничего нельзя было разобрать. Она опустила бинокль и хотела итти; но в это время подскакал офицер и что-то докладывал Государю. Анна высунулась вперед, слушая.
“Stiva! Stiva!” she cried to her brother.
— Стива! Стива! — прокричала она брату.
But her brother did not hear her. Again she would have moved away.
Но брат не слыхал ее. Она опять хотела выходить.
“Once more I offer you my arm if you want to be going,” said Alexey Alexandrovitch, reaching towards her hand.
— Я еще раз предлагаю вам свою руку, если вы хотите итти, — сказал Алексей Александрович, дотрогиваясь до ее руки.
She drew back from him with aversion, and without looking in his face answered:
Она с отвращением отстранилась от него и, не взглянув ему в лицо, отвечала:
“No, no, let me be, I’ll stay.”
— Нет, нет, оставьте меня, я останусь.
She saw now that from the place of Vronsky’s accident an officer was running across the course towards the pavilion. Betsy waved her handkerchief to him. The officer brought the news that the rider was not killed, but the horse had broken its back.
Она видела теперь, что от места падения Вронского через круг бежал офицер к беседке. Бетси махала ему платком. Офицер принес известие, что ездок не убился, но лошадь сломала себе спину.
On hearing this Anna sat down hurriedly, and hid her face in her fan. Alexey Alexandrovitch saw that she was weeping, and could not control her tears, nor even the sobs that were shaking her bosom. Alexey Alexandrovitch stood so as to screen her, giving her time to recover herself.
Услыхав это, Анна быстро села и закрыла лицо веером. Алексей Александрович видел, что она плакала и не могла удержать не только слез, но и рыданий, которые поднимали ее грудь. Алексей Александрович загородил ее собою, давая ей время оправиться.
“For the third time I offer you my arm,” he said to her after a little time, turning to her. Anna gazed at him and did not know what to say. Princess Betsy came to her rescue.
— В третий раз предлагаю вам свою руку, — сказал он чрез несколько времени, обращаясь к ней. Анна смотрела на него и не знала, что сказать. Княгиня Бетси пришла ей на помощь.
“No, Alexey Alexandrovitch; I brought Anna and I promised to take her home,” put in Betsy.
— Нет, Алексей Александрович, я увезла Анну, и я обещалась отвезти ее, — вмешалась Бетси.
“Excuse me, princess,” he said, smiling courteously but looking her very firmly in the face, “but I see that Anna’s not very well, and I wish her to come home with me.”
— Извините меня, княгиня, — сказал он, учтиво улыбаясь, но твердо глядя ей в глаза, — но я вижу, что Анна не совсем здорова, и желаю, чтоб она ехала со мною.
Anna looked about her in a frightened way, got up submissively, and laid her hand on her husband’s arm.
Анна испуганно оглянулась, покорно встала и положила руку на руку мужа.
“I’ll send to him and find out, and let you know,” Betsy whispered to her.
— Я пошлю к нему, узнаю и пришлю сказать, — прошептала ей Бетси.
As they left the pavilion, Alexey Alexandrovitch, as always, talked to those he met, and Anna had, as always, to talk and answer; but she was utterly beside herself, and moved hanging on her husband’s arm as though in a dream.
На выходе из беседки Алексей Александрович, так же как всегда, говорил со встречавшимися, и Анна должна была, как и всегда, отвечать и говорить; но она была сама не своя и как во сне шла под-руку с мужем.
“Is he killed or not? Is it true? Will he come or not? Shall I see him today?” she was thinking.
«Убился или нет? Правда ли? Придет или нет? Увижу ли я его нынче?» думала она.
She took her seat in her husband’s carriage in silence, and in silence drove out of the crowd of carriages. In spite of all he had seen, Alexey Alexandrovitch still did not allow himself to consider his wife’s real condition. He merely saw the outward symptoms. He saw that she was behaving unbecomingly, and considered it his duty to tell her so. But it was very difficult for him not to say more, to tell her nothing but that. He opened his mouth to tell her she had behaved unbecomingly, but he could not help saying something utterly different.
Она молча села в карету Алексея Александровича и молча выехала из толпы экипажей. Несмотря на всё, что он видел, Алексей Александрович всё-таки не позволял себе думать о настоящем положении своей жены. Он только видел внешние признаки. Он видел, что она вела себя неприлично, и считал своим долгом сказать ей это. Но ему очень трудно было не сказать более, а сказать только это. Он открыл рот, чтобы сказать ей, как она неприлично вела себя, но невольно сказал совершенно другое.
“What an inclination we all have, though, for these cruel spectacles,” he said. “I observe....” “Eh? I don’t understand,” said Anna contemptuously.
— Как однако мы все склонны к этим жестоким зрелищам, — сказал он. — Я замечаю... — Что? я не понимаю, — презрительно сказала Анна.
He was offended, and at once began to say what he had meant to say.
Он оскорбился и тотчас же начал говорить то, что хотел.
“I am obliged to tell you,” he began.
— Я должен сказать вам, — проговорил он.
“So now we are to have it out,” she thought, and she felt frightened.
«Вот оно, объяснение», подумала она, и ей стало страшно.
“I am obliged to tell you that your behavior has been unbecoming today,” he said to her in French.
— Я должен сказать вам, что вы неприлично вели себя нынче, — сказал он ей по-французски.
“In what way has my behavior been unbecoming?” she said aloud, turning her head swiftly and looking him straight in the face, not with the bright expression that seemed covering something, but with a look of determination, under which she concealed with difficulty the dismay she was feeling.
— Чем я неприлично вела себя? — громко сказала она, быстро поворачивая к нему голову и глядя ему прямо в глаза, но совсем уже не с прежним скрывающим что-то весельем, а с решительным видом, под которым она с трудом скрывала испытываемый страх.
“Mind,” he said, pointing to the open window opposite the coachman.
— Не забудьте, — сказал он ей, указывая на открытое окно против кучера.
He got up and pulled up the window.
Он приподнялся и поднял стекло.
“What did you consider unbecoming?” she repeated.
— Что вы нашли неприличным? — повторила она.
“The despair you were unable to conceal at the accident to one of the riders.”
— То отчаяние, которое вы не умели скрыть при падении одного из ездоков.
He waited for her to answer, but she was silent, looking straight before her.
Он ждал, что она возразит; но она молчала, глядя перед собою.
“I have already begged you so to conduct yourself in society that even malicious tongues can find nothing to say against you. There was a time when I spoke of your inward attitude, but I am not speaking of that now. Now I speak only of your external attitude. You have behaved improperly, and I would wish it not to occur again.”
— Я уже просил вас держать себя в свете так, чтоб и злые языки не могли ничего сказать против вас. Было время, когда я говорил о внутренних отношениях; я теперь не говорю про них. Теперь я говорю о внешних отношениях. Вы неприлично держали себя, и я желал бы, чтоб это не повторялось.
She did not hear half of what he was saying; she felt panic-stricken before him, and was thinking whether it was true that Vronsky was not killed. Was it of him they were speaking when they said the rider was unhurt, but the horse had broken its back? She merely smiled with a pretense of irony when he finished, and made no reply, because she had not heard what he said. Alexey Alexandrovitch had begun to speak boldly, but as he realized plainly what he was speaking of, the dismay she was feeling infected him too. He saw the smile, and a strange misapprehension came over him.
Она не слышала половины его слов, она испытывала страх к нему и думала о том, правда ли то, что Вронский не убился. О нем ли говорили, что он цел, а лошадь сломала спину? Она только притворно-насмешливо улыбнулась, когда он кончил, и ничего не отвечала, потому что не слыхала того, что он говорил. Алексей Александрович начал говорить смело, но, когда он ясно понял то, о чем он говорит, страх, который она испытывала, сообщился ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение нашло на него.
“She is smiling at my suspicions. Yes, she will tell me directly what she told me before; that there is no foundation for my suspicions, that it’s absurd.”
«Она улыбается над моими подозрениями. Да, она скажет сейчас то, что говорила мне тот раз: что нет оснований моим подозрениям, что это смешно».
At that moment, when the revelation of everything was hanging over him, there was nothing he expected so much as that she would answer mockingly as before that his suspicions were absurd and utterly groundless. So terrible to him was what he knew that now he was ready to believe anything. But the expression of her face, scared and gloomy, did not now promise even deception.
Теперь, когда над ним висело открытие всего, он ничего так не желал, как того, чтоб она, так же как прежде, насмешливо ответила ему, что его подозрения смешны и не имеют основания. Так страшно было то, что он знал, что теперь он был готов поверить всему. Но выражение лица ее, испуганного и мрачного, теперь не обещало даже обмана.
“Possibly I was mistaken,” said he. “If so, I beg your pardon.”
— Может быть, я ошибаюсь, — сказал он. — В таком случае я прошу извинить меня.
“No, you were not mistaken,” she said deliberately, looking desperately into his cold face. “You were not mistaken. I was, and I could not help being in despair. I hear you, but I am thinking of him. I love him, I am his mistress; I can’t bear you; I’m afraid of you, and I hate you.... You can do what you like to me.”
— Нет, вы не ошиблись, — сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. — Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас... Делайте со мной что хотите.
And dropping back into the corner of the carriage, she broke into sobs, hiding her face in her hands. Alexey Alexandrovitch did not stir, and kept looking straight before him. But his whole face suddenly bore the solemn rigidity of the dead, and his expression did not change during the whole time of the drive home. On reaching the house he turned his head to her, still with the same expression.
И, откинувшись в угол кареты, она зарыдала, закрываясь руками. Алексей Александрович не пошевелился и не изменил прямого направления взгляда. Но всё лицо его вдруг приняло торжественную неподвижность мертвого, и выражение это не изменилось во всё время езды до дачи. Подъезжая к дому, он повернул к ней голову всё с тем же выражением.
“Very well! But I expect a strict observance of the external forms of propriety till such time”—his voice shook—“as I may take measures to secure my honor and communicate them to you.”
— Так! Но я требую соблюдения внешних условий приличия до тех пор, — голос его задрожал, — пока я приму меры, обеспечивающие мою честь, и сообщу их вам. Обложка первого отдельного трехтомного (второго печатного) издания «Анны Карениной» Размер подлинника
He got out first and helped her to get out. Before the servants he pressed her hand, took his seat in the carriage, and drove back to Petersburg. Immediately afterwards a footman came from Princess Betsy and brought Anna a note.
Он вышел вперед и высадил ее. В виду прислуги, он пожал ей молча руку, сел в карету и уехал в Петербург. Вслед за ним пришел лакей от княгини Бетси и принес Анне записку:
“I sent to Alexey to find out how he is, and he writes me he is quite well and unhurt, but in despair.”
«Я послала к Алексею узнать об его здоровье, и он мне пишет, что здоров и цел, но в отчаянии».
“So he will be here,” she thought. “What a good thing I told him all!”
«Так он будет! — подумала она. — Как хорошо я сделала, что всё сказала ему».
She glanced at her watch. She had still three hours to wait, and the memories of their last meeting set her blood in flame.
Она взглянула на часы. Еще оставалось три часа, и воспоминания подробностей последнего свидания зажгли ей кровь.
“My God, how light it is! It’s dreadful, but I do love to see his face, and I do love this fantastic light.... My husband! Oh! yes.... Well, thank God! everything’s over with him.”
«Боже мой, как светло! Это страшно, но я люблю видеть его лицо и люблю этот фантастический свет... Муж! ах, да... Ну, и слава Богу, что с ним всё кончено».