Before the end of the course of drinking the waters, Prince Shtcherbatsky, who had gone on from Carlsbad to Baden and Kissingen to Russian friends—to get a breath of Russian air, as he said—came back to his wife and daughter.
Уже перед концом курса вод князь Щербацкий, ездивший после Карлсбада в Баден и Киссинген к русским знакомым набраться русского духа, как он говорил, вернулся к своим.
The views of the prince and of the princess on life abroad were completely opposed. The princess thought everything delightful, and in spite of her established position in Russian society, she tried abroad to be like a European fashionable lady, which she was not—for the simple reason that she was a typical Russian gentlewoman; and so she was affected, which did not altogether suit her. The prince, on the contrary, thought everything foreign detestable, got sick of European life, kept to his Russian habits, and purposely tried to show himself abroad less European than he was in reality.
Взгляды князя и княгини на заграничную жизнь были совершенно противоположные. Княгиня находила всё прекрасным и, несмотря на свое твердое положение в русском обществе, старалась зa границей походить на европейскую даму, чем она не была, — потому что она была русская барыня, — и потому притворялась, что ей было отчасти неловко. Князь же, напротив, находил за границей всё скверным, тяготился европейской жизнью, держался своих русских привычек и нарочно старался выказывать себя за границей менее Европейцем, чем он был в действительности.
The prince returned thinner, with the skin hanging in loose bags on his cheeks, but in the most cheerful frame of mind. His good humor was even greater when he saw Kitty completely recovered. The news of Kitty’s friendship with Madame Stahl and Varenka, and the reports the princess gave him of some kind of change she had noticed in Kitty, troubled the prince and aroused his habitual feeling of jealousy of everything that drew his daughter away from him, and a dread that his daughter might have got out of the reach of his influence into regions inaccessible to him. But these unpleasant matters were all drowned in the sea of kindliness and good humor which was always within him, and more so than ever since his course of Carlsbad waters.
Князь вернулся похудевший, с обвислыми мешками кожи на щеках, но в самом веселом расположении духа. Веселое расположение его еще усилилось, когда он увидал Кити совершенно исправившуюся. Известие о дружбе Кити с госпожей Шталь и Варенькой и переданные княгиней наблюдения над какой-то переменой, происшедшей в Кити, смутили князя и возбудили в нем обычное чувство ревности ко всему, что увлекало его дочь помимо его, и страх, чтобы дочь не ушла из под его влияния в какие-нибудь недоступные ему области. Но эти неприятные известия потонули в том море добродушия и веселости, которые всегда были в нем и особенно усилились Карлсбадскими водами.
The day after his arrival the prince, in his long overcoat, with his Russian wrinkles and baggy cheeks propped up by a starched collar, set off with his daughter to the spring in the greatest good humor.
На другой день по своем приезде князь в своем длинном пальто, со своими русскими морщинами и одутловатыми щеками, подпертыми крахмаленными воротничками, в самом веселом расположении духа пошел с дочерью на воды.
It was a lovely morning: the bright, cheerful houses with their little gardens, the sight of the red-faced, red-armed, beer-drinking German waitresses, working away merrily, did the heart good. But the nearer they got to the springs the oftener they met sick people; and their appearance seemed more pitiable than ever among the everyday conditions of prosperous German life. Kitty was no longer struck by this contrast. The bright sun, the brilliant green of the foliage, the strains of the music were for her the natural setting of all these familiar faces, with their changes to greater emaciation or to convalescence, for which she watched. But to the prince the brightness and gaiety of the June morning, and the sound of the orchestra playing a gay waltz then in fashion, and above all, the appearance of the healthy attendants, seemed something unseemly and monstrous, in conjunction with these slowly moving, dying figures gathered together from all parts of Europe. In spite of his feeling of pride and, as it were, of the return of youth, with his favorite daughter on his arm, he felt awkward, and almost ashamed of his vigorous step and his sturdy, stout limbs. He felt almost like a man not dressed in a crowd.
Утро было прекрасное: опрятные, веселые дома с садиками, вид краснолицых, красноруких, налитых пивом, весело работающих немецких служанок и яркое солнце веселили сердце; но чем ближе они подходили к водам, тем чаще встречались больные, и вид их казался еще плачевнее среди обычных условий благоустроенной немецкой жизни. Кити уже не поражала эта противоположность. Яркое солнце, веселый блеск зелени, звуки музыки были для нее естественною рамкой всех этих знакомых лиц и перемен к ухудшению или улучшению, за которыми она следила; но для князя свет и блеск июньского утра и звуки оркестра, игравшего модный веселый вальс, и особенно вид здоровенных служанок казались чем-то неприличным и уродливым в соединении с этими собравшимися со всех концов Европы, уныло двигавшимися мертвецами. Несмотря на испытываемое им чувство гордости и как бы возврата молодости, когда любимая дочь шла с ним под руку, ему теперь как будто неловко и совестно было за свою сильную походку, за свои крупные, облитые жиром члены. Он испытывал почти чувство человека неодетого в обществе.
“Present me to your new friends,” he said to his daughter, squeezing her hand with his elbow. “I like even your horrid Soden for making you so well again. Only it’s melancholy, very melancholy here. Who’s that?”
— Представь, представь меня своим новым друзьям, — говорил он дочери, пожимая локтем ее руку. — Я и этот твой гадкий Соден полюбил за то, что он тебя так справил. Только грустно, грустно у вас. Это кто?
Kitty mentioned the names of all the people they met, with some of whom she was acquainted and some not. At the entrance of the garden they met the blind lady, Madame Berthe, with her guide, and the prince was delighted to see the old Frenchwoman’s face light up when she heard Kitty’s voice. She at once began talking to him with French exaggerated politeness, applauding him for having such a delightful daughter, extolling Kitty to the skies before her face, and calling her a treasure, a pearl, and a consoling angel.
Кити называла ему те знакомые и незнакомые лица, которые они встречали. У самого входа в сад они встретили слепую М-mе Berthe с проводницей, и князь порадовался на умиленное выражение старой Француженки, когда она услыхала голос Кити. Она тотчас с французским излишеством любезности заговорила с ним, хваля его зa то, что у него такая прекрасная дочь, и в глаза превознося до небес Кити и называя ее сокровищем, перлом и ангелом-утешителем.
“Well, she’s the second angel, then,” said the prince, smiling. “she calls Mademoiselle Varenka angel number one.”
— Ну, так она второй ангел, — сказал князь улыбаясь. — Она называет ангелом нумер 1-й М-llе Вареньку.
“Oh! Mademoiselle Varenka, she’s a real angel, allez,” Madame Berthe assented.
— Оh! М-llе Варенька, это настоящий ангел, allez, — подхватила М-me Berthe.
In the arcade they met Varenka herself. She was walking rapidly towards them carrying an elegant red bag.
В галлерее они встретили и самую Вареньку. Она поспешно шла им навстречу, неся элегантную красную сумочку.
“Here is papa come,” Kitty said to her.
— Вот и папа приехал! — сказала ей Кити.
Varenka made—simply and naturally as she did everything—a movement between a bow and a curtsey, and immediately began talking to the prince, without shyness, naturally, as she talked to everyone.
Варенька сделала просто и естественно, как и всё, что она делала, движение, среднее между поклоном и приседанием, и тотчас же заговорила с князем, как она говорила со всеми, нестесненно и просто.
“Of course I know you; I know you very well,” the prince said to her with a smile, in which Kitty detected with joy that her father liked her friend. “Where are you off to in such haste?”
— Разумеется, я вас знаю, очень знаю, — сказал ей князь с улыбкой, по которой Кити с радостью узнала, что друг ее понравился отцу. — Куда же вы так торопитесь?
“Maman’s here,” she said, turning to Kitty. “She has not slept all night, and the doctor advised her to go out. I’m taking her her work.”
— Maman здесь, — сказала она, обращаясь к Кити. — Она не спала всю ночь, и доктор посоветовал ей выехать. Я несу ей работу.
“So that’s angel number one?” said the prince when Varenka had gone on.
— Так это ангел № 1-й! — сказал князь, когда Варенька ушла.
Kitty saw that her father had meant to make fun of Varenka, but that he could not do it because he liked her.
Кити видела, что ему хотелось посмеяться над Варенькой, но что он никак не мог этого сделать, потому что Варенька понравилась ему.
“Come, so we shall see all your friends,” he went on, “even Madame Stahl, if she deigns to recognize me.”
— Ну вот и всех увидим твоих друзей, — прибавил он, — и мадам Шталь, если она удостоит узнать меня.
“Why, did you know her, papa?” Kitty asked apprehensively, catching the gleam of irony that kindled in the prince’s eyes at the mention of Madame Stahl.
— А ты разве её знал, папа? — спросила Кити со страхом, замечая зажегшийся огонь насмешки в глазах князя при упоминании о мадам Шталь.
“I used to know her husband, and her too a little, before she’d joined the Pietists.”
— Знал ее мужа и ее немножко, еще прежде, чем она в пиетистки записалась.
“What is a Pietist, papa?” asked Kitty, dismayed to find that what she prized so highly in Madame Stahl had a name.
— Что такое пиетистка, папа? — спросила Кити, уже испуганная тем, что то, что она так высоко ценила в госпоже Шталь, имело название.
“I don’t quite know myself. I only know that she thanks God for everything, for every misfortune, and thanks God too that her husband died. And that’s rather droll, as they didn’t get on together.”
— Я и сам не знаю хорошенько. Знаю только, что она за всё благодарит Бога, зa всякое несчастие, и за то, что у ней умер муж, благодарит Бога. Ну, и выходит смешно, потому что они дурно жили.
“Who’s that? What a piteous face!” he asked, noticing a sick man of medium height sitting on a bench, wearing a brown overcoat and white trousers that fell in strange folds about his long, fleshless legs. This man lifted his straw hat, showed his scanty curly hair and high forehead, painfully reddened by the pressure of the hat.
— Это кто? Какое жалкое лицо! — спросил он, заметив сидевшего на лавочке невысокого больного в коричневом пальто и белых панталонах, делавших странные складки на лишенных мяса костях его ног. Господин этот приподнял свою соломенную шляпу над вьющимися редкими волосами, открывая высокий, болезненно покрасневший от шляпы лоб.
“That’s Petrov, an artist,” answered Kitty, blushing. “And that’s his wife,” she added, indicating Anna Pavlovna, who, as though on purpose, at the very instant they approached walked away after a child that had run off along a path.
— Это Петров, живописец, — отвечала Кити, покраснев. — А это жена его, — прибавила она, указывая на Анну Павловну, которая как будто нарочно, в то самое время, как они подходили, пошла за ребенком, отбежавшим по дорожке.
“Poor fellow! and what a nice face he has!” said the prince. “Why don’t you go up to him? He wanted to speak to you.”
— Какой жалкий, и какое милое у него лицо! — сказал князь. — Что же ты не подошла? Он что-то хотел сказать тебе?
“Well, let us go, then,” said Kitty, turning round resolutely. “How are you feeling today?” she asked Petrov.
— Ну, так подойдем, — сказала Кити, решительно поворачиваясь. — Как ваше здоровье нынче? — спросила она у Петрова.
Petrov got up, leaning on his stick, and looked shyly at the prince.
Петров встал, опираясь на палку, и робко посмотрел на князя.
“This is my daughter,” said the prince. “Let me introduce myself.”
— Это моя дочь, — сказал князь. — Позвольте быть знакомым.
The painter bowed and smiled, showing his strangely dazzling white teeth.
Живописец поклонился и улыбнулся, открывая странно блестящие белые зубы.
“We expected you yesterday, princess,” he said to Kitty. He staggered as he said this, and then repeated the motion, trying to make it seem as if it had been intentional.
— Мы вас ждали вчера, княжна, — сказал он Кити. Он пошатнулся, говоря это, и, повторяя это движение, старался показать, что он это сделал нарочно.
“I meant to come, but Varenka said that Anna Pavlovna sent word you were not going.”
— Я хотела прийти, но Варенька сказала, что Анна Павловна присылала сказать, что вы не поедете.
“Not going!” said Petrov, blushing, and immediately beginning to cough, and his eyes sought his wife. “Anita! Anita!” he said loudly, and the swollen veins stood out like cords on his thin white neck.
— Как не поедем? — покраснев и тотчас же закашлявшись, сказал Петров, отыскивая глазами жену. — Анета, Анета! — проговорил он громко, и на тонкой белой шее его, как веревки, натянулись толстые жилы.
Anna Pavlovna came up.
Анна Павловна подошла.
“So you sent word to the princess that we weren’t going!” he whispered to her angrily, losing his voice.
— Как же ты послала сказать княжне, что мы не поедем! — потеряв голос, раздражительно прошептал он ей.
“Good morning, princess,” said Anna Pavlovna, with an assumed smile utterly unlike her former manner. “Very glad to make your acquaintance,” she said to the prince. “You’ve long been expected, prince.”
— Здравствуйте, княжна! — сказала Анна Павловна с притворною улыбкой, столь непохожею на прежнее ее обращение. — Очень приятно познакомиться, — обратилась она к князю. — Вас давно ждали, князь.
“What did you send word to the princess that we weren’t going for?” the artist whispered hoarsely once more, still more angrily, obviously exasperated that his voice failed him so that he could not give his words the expression he would have liked to.
— Как же ты послала сказать княжне, что мы не поедем? — хрипло прошептал ещё раз живописец ещё сердитее, очевидно раздражаясь ещё более тем, что голос изменяет ему и он не может дать своей речи того выражения, какое бы хотел.
“Oh, mercy on us! I thought we weren’t going,” his wife answered crossly.
— Ах, Боже мой. Я думала, что мы не поедем, — с досадою отвечала жена.
“What, when....” He coughed and waved his hand. The prince took off his hat and moved away with his daughter.
— Как же, когда... — Он закашлялся и махнул рукой. Князь приподнял шляпу и отошел с дочерью.
“Ah! ah!” he sighed deeply. “Oh, poor things!”
— О, ох! — тяжело вздохнул он, — о, несчастные!
“Yes, papa,” answered Kitty. “And you must know they’ve three children, no servant, and scarcely any means. He gets something from the Academy,” she went on briskly, trying to drown the distress that the queer change in Anna Pavlovna’s manner to her had aroused in her.
— Да, папа, — отвечала Кити. — Но надо знать, что у них трое детей, никого прислуги и почти никаких средств. Он что-то получает от Академии, — оживленно рассказывала она, стараясь заглушить волнение, поднявшееся в ней вследствие странной в отношении к ней перемены Анны Павловны.
“Oh, here’s Madame Stahl,” said Kitty, indicating an invalid carriage, where, propped on pillows, something in gray and blue was lying under a sunshade. This was Madame Stahl. Behind her stood the gloomy, healthy-looking German workman who pushed the carriage. Close by was standing a flaxen-headed Swedish count, whom Kitty knew by name. Several invalids were lingering near the low carriage, staring at the lady as though she were some curiosity.
— А вот и мадам Шталь, — сказала Кити, указывая на колясочку, в которой обложенное подушками, в чём-то сером и голубом, под зонтиком лежало что-то. Это была г-жа Шталь. Сзади её стоял мрачный здоровенный работник Немец, катавший её. Подле стоял белокурый шведский граф, которого знала по имени Кити. Несколько человек больных медлили около колясочки, глядя на эту даму, как на что-то необыкновенное.
The prince went up to her, and Kitty detected that disconcerting gleam of irony in his eyes. He went up to Madame Stahl, and addressed her with extreme courtesy and affability in that excellent French that so few speak nowadays.
Князь подошёл к ней. И тотчас же в глазах его Кити заметила смущавший её огонек насмешки. Он подошёл к мадам Шталь и заговорил на том отличном французском языке, на котором столь немногие уже говорят теперь, чрезвычайно учтиво и мило.
“I don’t know if you remember me, but I must recall myself to thank you for your kindness to my daughter,” he said, taking off his hat and not putting it on again.
— Не знаю, вспомните ли вы меня, но я должен напомнить себя, чтобы поблагодарить зa вашу доброту к моей дочери, — сказал он ей, сняв шляпу и не надевая её.
“Prince Alexander Shtcherbatsky,” said Madame Stahl, lifting upon him her heavenly eyes, in which Kitty discerned a look of annoyance. “Delighted! I have taken a great fancy to your daughter.”
— Князь Александр Щербацкий, — сказала мадам Шталь, поднимая на него свои небесные глаза, в которых Кити заметила неудовольствие. — Очень рада. Я так полюбила вашу дочь.
“You are still in weak health?”
— Здоровье ваше всё нехорошо?
“Yes; I’m used to it,” said Madame Stahl, and she introduced the prince to the Swedish count.
— Да я уж привыкла, — сказала мадам Шталь и познакомила князя со шведским графом.
“You are scarcely changed at all,” the prince said to her. “It’s ten or eleven years since I had the honor of seeing you.”
— А вы очень мало переменились, — сказал ей князь. — Я не имел чести видеть вас десять или одиннадцать лет.
“Yes; God sends the cross and sends the strength to bear it. Often one wonders what is the goal of this life?... The other side!” she said angrily to Varenka, who had rearranged the rug over her feet not to her satisfaction.
— Да, Бог дает крест и дает силу нести его. Часто удивляешься, к чему тянется эта жизнь... С той стороны! — с досадой обратилась она к Вареньке, не так завёртывавшей ей пледом ноги.
“To do good, probably,” said the prince with a twinkle in his eye.
— Чтобы делать добро, вероятно, — сказал князь, смеясь глазами.
“That is not for us to judge,” said Madame Stahl, perceiving the shade of expression on the prince’s face. “So you will send me that book, dear count? I’m very grateful to you,” she said to the young Swede.
— Это не нам судить, — сказала госпожа Шталь, заметив оттенок выражения на лице князя. — Так вы пришлете мне эту книгу, любезный граф? Очень благодарю вас, — обратилась она к молодому Шведу.
“Ah!” cried the prince, catching sight of the Moscow colonel standing near, and with a bow to Madame Stahl he walked away with his daughter and the Moscow colonel, who joined them.
— А! — вскрикнул князь, увидав московского полковника, стоявшего около, и, поклонившись госпоже Шталь, отошел с дочерью и с присоединившимся к ним московским полковником.
“That’s our aristocracy, prince!” the Moscow colonel said with ironical intention. He cherished a grudge against Madame Stahl for not making his acquaintance.
— Это наша аристократия, князь! — с желанием быть насмешливым сказал московский полковник, который был в претензии на госпожу Шталь за то, что она не была с ним знакома.
“She’s just the same,” replied the prince.
— Всё такая же, — отвечал князь.
“Did you know her before her illness, prince—that’s to say before she took to her bed?”
— А вы еще до болезни знали ее, князь, то есть прежде, чем она слегла?
“Yes. She took to her bed before my eyes,” said the prince.
— Да. Она при мне слегла, — сказал князь.
“They say it’s ten years since she has stood on her feet.”
— Говорят, она десять лет не встает...
“She doesn’t stand up because her legs are too short. She’s a very bad figure.”
— Не встает, потому что коротконожка. Она очень дурно сложена...
“Papa, it’s not possible!” cried Kitty.
— Папа, не может быть! — вскрикнула Кити.
“That’s what wicked tongues say, my darling. And your Varenka catches it too,” he added. “Oh, these invalid ladies!”
— Дурные языки так говорят, мой дружок. А твоей Вареньке таки достается, — прибавил он. — Ох, эти больные барыни!
“Oh, no, papa!” Kitty objected warmly. “Varenka worships her. And then she does so much good! Ask anyone! Everyone knows her and Aline Stahl.”
— О, нет, папа! — горячо возразила Кити. — Варенька обожает ее. И потом она делает столько добра! У кого хочешь спроси! Ее и Aline Шталь все знают.
“Perhaps so,” said the prince, squeezing her hand with his elbow; “but it’s better when one does good so that you may ask everyone and no one knows.”
— Может быть, — сказал он, пожимая локтем её руку. — Но лучше, когда делают так, что, у кого ни спроси, никто не знает.
Kitty did not answer, not because she had nothing to say, but because she did not care to reveal her secret thoughts even to her father. But, strange to say, although she had so made up her mind not to be influenced by her father’s views, not to let him into her inmost sanctuary, she felt that the heavenly image of Madame Stahl, which she had carried for a whole month in her heart, had vanished, never to return, just as the fantastic figure made up of some clothes thrown down at random vanishes when one sees that it is only some garment lying there. All that was left was a woman with short legs, who lay down because she had a bad figure, and worried patient Varenka for not arranging her rug to her liking. And by no effort of the imagination could Kitty bring back the former Madame Stahl.
Кити замолчала, не потому, что ей нечего было говорить; но она и отцу не хотела открыть свои тайные мысли. Однако, странное дело, несмотря на то, что она так готовилась не подчиниться взгляду отца, не дать ему доступа в свою святыню, она почувствовала, что тот божественный образ госпожи Шталь, который она месяц целый носила в душе, безвозвратно исчез, как фигура, составившаяся из брошенного платья, исчезает, когда поймёшь, как лежит это платье. Осталась одна коротконогая женщина, которая лежит потому, что дурно сложена, и мучает безответную Вареньку за то, что та не так подвертывает ей плед. И никакими усилиями воображения нельзя уже было возвратить прежнюю мадам Шталь.