Kitty made the acquaintance of Madame Stahl too, and this acquaintance, together with her friendship with Varenka, did not merely exercise a great influence on her, it also comforted her in her mental distress. She found this comfort through a completely new world being opened to her by means of this acquaintance, a world having nothing in common with her past, an exalted, noble world, from the height of which she could contemplate her past calmly. It was revealed to her that besides the instinctive life to which Kitty had given herself up hitherto there was a spiritual life. This life was disclosed in religion, but a religion having nothing in common with that one which Kitty had known from childhood, and which found expression in litanies and all-night services at the Widow’s Home, where one might meet one’s friends, and in learning by heart Slavonic texts with the priest. This was a lofty, mysterious religion connected with a whole series of noble thoughts and feelings, which one could do more than merely believe because one was told to, which one could love.
Кити познакомилась и с г-жою Шталь, и знакомство это вместе с дружбою к Вареньке не только имело на неё сильное влияние, но утешало ее в ее горе. Она нашла это утешение в том, что ей, благодаря этому знакомству, открылся совершенно новый мир, не имеющий ничего общего с её прошедшим, мир возвышенный, прекрасный, с высоты которого можно было спокойно смотреть на это прошедшее. Ей открылось то, что, кроме жизни инстинктивной, которой до сих пор отдавалась Кити, была жизнь духовная. Жизнь эта открывалась религией, но религией, не имеющею ничего общего с тою, которую с детства знала Кити и которая выражалась в обедне и всенощной во Вдовьем Доме, где можно было встретить знакомых, и в изучении с батюшкой наизусть славянских текстов; это была религия возвышенная, таинственная, связанная с рядом прекрасных мыслей и чувств, в которую не только можно было верить, потому что так велено, но которую можно было любить.
Kitty found all this out not from words. Madame Stahl talked to Kitty as to a charming child that one looks on with pleasure as on the memory of one’s youth, and only once she said in passing that in all human sorrows nothing gives comfort but love and faith, and that in the sight of Christ’s compassion for us no sorrow is trifling—and immediately talked of other things. But in every gesture of Madame Stahl, in every word, in every heavenly—as Kitty called it—look, and above all in the whole story of her life, which she heard from Varenka, Kitty recognized that something “that was important,” of which, till then, she had known nothing.
Кити узнала всё это не из слов. Мадам Шталь говорила с Кити как с милым ребенком, на которого любуешься, как на воспоминание своей молодости, и только один раз упомянула о том, что во всех людских горестях утешение дает лишь любовь и вера и что для сострадания к нам Христа нет ничтожных горестей, и тотчас же перевела разговор на другое. Но Кити в каждом ее движении, в каждом слове, в каждом небесном, как называла Кити, взгляде ее, в особенности во всей истории ее жизни, которую она знала чрез Вареньку, во всем узнавала то, «что было важно» и чего она до сих пор не знала.
Yet, elevated as Madame Stahl’s character was, touching as was her story, and exalted and moving as was her speech, Kitty could not help detecting in her some traits which perplexed her. She noticed that when questioning her about her family, Madame Stahl had smiled contemptuously, which was not in accord with Christian meekness. She noticed, too, that when she had found a Catholic priest with her, Madame Stahl had studiously kept her face in the shadow of the lamp-shade and had smiled in a peculiar way. Trivial as these two observations were, they perplexed her, and she had her doubts as to Madame Stahl. But on the other hand Varenka, alone in the world, without friends or relations, with a melancholy disappointment in the past, desiring nothing, regretting nothing, was just that perfection of which Kitty dared hardly dream. In Varenka she realized that one has but to forget oneself and love others, and one will be calm, happy, and noble. And that was what Kitty longed to be. Seeing now clearly what was the most important, Kitty was not satisfied with being enthusiastic over it; she at once gave herself up with her whole soul to the new life that was opening to her. From Varenka’s accounts of the doings of Madame Stahl and other people whom she mentioned, Kitty had already constructed the plan of her own future life. She would, like Madame Stahl’s niece, Aline, of whom Varenka had talked to her a great deal, seek out those who were in trouble, wherever she might be living, help them as far as she could, give them the Gospel, read the Gospel to the sick, to criminals, to the dying. The idea of reading the Gospel to criminals, as Aline did, particularly fascinated Kitty. But all these were secret dreams, of which Kitty did not talk either to her mother or to Varenka.
Но как ни возвышен был характер мадам Шталь, как ни трогательна вся ее история, как ни возвышенна и нежна ее речь, Кити невольно подметила в ней такие черты, которые смущали ее. Она заметила, что, расспрашивая про ее родных, мадам Шталь улыбнулась презрительно, что было противно христианской доброте. Заметила еще, что, когда она застала у нее католического священника, мадам Шталь старательно держала свое лицо в тени абажура и особенно улыбалась. Как ни ничтожны были эти два замечания, они смущали ее, и она сомневалась в мадам Шталь. Но зато Варенька, одинокая, без родных, без друзей, с грустным разочарованием, ничего не желавшая, ничего не жалевшая, была тем самым совершенством, о котором только позволяла себе мечтать Кити. На Вареньке она поняла, что стоило только забыть себя и любить других, и будешь спокойна, счастлива и прекрасна. И такою хотела быть Кити. Поняв теперь ясно, что было самое важное, Кити не удовольствовалась тем, чтобы восхищаться этим, но тотчас же всею душою отдалась этой новой, открывшейся ей жизни. По рассказам Вареньки о том, что делала мадам Шталь и другие, кого она называла, Кити уже составила себе план будущей жизни. Она, так же как и племянница г-жи Шталь, Aline, про которую ей много рассказывала Варенька, будет, где бы ни жила, отыскивать несчастных, помогать им сколько можно, раздавать Евангелие, читать Евангелие больным, преступникам, умирающим. Мысль чтения Евангелия преступникам, как это делала Aline, особенно прельщала Кити. Но всё это были тайные мечты, которых Кити не высказывала ни матери, ни Вареньке.
While awaiting the time for carrying out her plans on a large scale, however, Kitty, even then at the springs, where there were so many people ill and unhappy, readily found a chance for practicing her new principles in imitation of Varenka.
Впрочем, в ожидании поры исполнять в больших размерах свои планы, Кити и теперь, на водах, где было столько больных и несчастных, легко нашла случай прилагать свои новые правила, подражая Вареньке.
At first the princess noticed nothing but that Kitty was much under the influence of her engouement, as she called it, for Madame Stahl, and still more for Varenka. She saw that Kitty did not merely imitate Varenka in her conduct, but unconsciously imitated her in her manner of walking, of talking, of blinking her eyes. But later on the princess noticed that, apart from this adoration, some kind of serious spiritual change was taking place in her daughter.
Сначала княгиня замечала только, что Кити находится под сильным влиянием своего engouement, как она называла, к госпоже Шталь и в особенности к Вареньке. Она видела, что Кити не только подражает Вареньке в её деятельности, но невольно подражает ей в её манере ходить, говорить и мигать глазами. Но потом княгиня заметила, что в дочери, независимо от этого очарования, совершается какой-то серьезный душевный переворот.
The princess saw that in the evenings Kitty read a French testament that Madame Stahl had given her—a thing she had never done before; that she avoided society acquaintances and associated with the sick people who were under Varenka’s protection, and especially one poor family, that of a sick painter, Petrov. Kitty was unmistakably proud of playing the part of a sister of mercy in that family. All this was well enough, and the princess had nothing to say against it, especially as Petrov’s wife was a perfectly nice sort of woman, and that the German princess, noticing Kitty’s devotion, praised her, calling her an angel of consolation. All this would have been very well, if there had been no exaggeration. But the princess saw that her daughter was rushing into extremes, and so indeed she told her.
Княгиня видела, что Кити читает по вечерам французское Евангелие, которое ей подарила госпожа Шталь, чего она прежде не делала; что она избегает светских знакомых и сходится с больными, находившимися под покровительством Вареньки, и в особенности с одним бедным семейством больного живописца Петрова. Кити, очевидно, гордилась тем, что исполняла в этом семействе обязанности сестры милосердия. Всё это было хорошо, и княгиня ничего не имела против этого, тем более что жена Петрова была вполне порядочная женщина и что принцесса, заметившая деятельность Кити, хвалила её, называя ангелом-утешителем. Всё это было бы очень хорошо, если бы не было излишества. А княгиня видела, что дочь её впадает в крайность, что она и говорила ей.
“Il ne faut jamais rien outrer,” she said to her.
— Il ne faut jamais rien outrer, говорила она ей.
Her daughter made her no reply, only in her heart she thought that one could not talk about exaggeration where Christianity was concerned. What exaggeration could there be in the practice of a doctrine wherein one was bidden to turn the other cheek when one was smitten, and give one’s cloak if one’s coat were taken? But the princess disliked this exaggeration, and disliked even more the fact that she felt her daughter did not care to show her all her heart. Kitty did in fact conceal her new views and feelings from her mother. She concealed them not because she did not respect or did not love her mother, but simply because she was her mother. She would have revealed them to anyone sooner than to her mother.
Но дочь ничего ей не отвечала; она только думала в душе, что нельзя говорить об излишестве в деле христианства. Какое же может быть излишество в следовании учению, в котором велено подставить другую щёку, когда ударят по одной, и отдать рубашку, когда снимают кафтан? Но княгине не нравилось это излишество, и ещё более не нравилось то, что, она чувствовала, Кити не хотела открыть ей всю свою душу. Действительно, Кити таила от матери свои новые взгляды и чувства. Она таила их не потому, чтоб она не уважала, не любила свою мать, но только потому, что это была ее мать. Она всякому открыла бы их скорее, чем матери.
“How is it Anna Pavlovna’s not been to see us for so long?” the princess said one day of Madame Petrova. “I’ve asked her, but she seems put out about something.”
— Что-то давно Анна Павловна не была у нас, — сказала раз княгиня про Петрову, — Я звала ее. А она что-то как будто недовольна.
“No, I’ve not noticed it, maman,” said Kitty, flushing hotly.
— Нет, я не заметила, maman, — вспыхнув сказала Кити.
“Is it long since you went to see them?”
— Ты давно не была у них?
“We’re meaning to make an expedition to the mountains tomorrow,” answered Kitty.
— Мы завтра собираемся сделать прогулку в горы, — отвечала Кити.
“Well, you can go,” answered the princess, gazing at her daughter’s embarrassed face and trying to guess the cause of her embarrassment.
— Что же, поезжайте, — отвечала княгиня, вглядываясь в смущенное лицо дочери и стараясь угадать причину ее смущения.
That day Varenka came to dinner and told them that Anna Pavlovna had changed her mind and given up the expedition for the morrow. And the princess noticed again that Kitty reddened.
В этот же день Варенька пришла обедать и сообщила, что Анна Павловна раздумала ехать завтра в горы. И княгиня заметила, что Кити опять покраснела.
“Kitty, haven’t you had some misunderstanding with the Petrovs?” said the princess, when they were left alone. “Why has she given up sending the children and coming to see us?”
— Кити, не было ли у тебя чего-нибудь неприятного с Петровыми? — сказала княгиня, когда они остались одни. — Отчего она перестала присылать детей и ходить к нам?
Kitty answered that nothing had happened between them, and that she could not tell why Anna Pavlovna seemed displeased with her. Kitty answered perfectly truly. She did not know the reason Anna Pavlovna had changed to her, but she guessed it. She guessed at something which she could not tell her mother, which she did not put into words to herself. It was one of those things which one knows but which one can never speak of even to oneself, so terrible and shameful would it be to be mistaken.
Кити отвечала, что ничего не было между ними и что она решительно не понимает, почему Анна Павловна как будто недовольна ею. Кити ответила совершенную правду. Она не знала причины перемены к себе Анны Павловны, но догадывалась. Она догадывалась в такой вещи, которую она не могла сказать матери, которой она не говорила и себе. Это была одна из тех вещей, которые знаешь, но которые нельзя сказать даже самой себе; так страшно и постыдно ошибиться.
Again and again she went over in her memory all her relations with the family. She remembered the simple delight expressed on the round, good-humored face of Anna Pavlovna at their meetings; she remembered their secret confabulations about the invalid, their plots to draw him away from the work which was forbidden him, and to get him out-of-doors; the devotion of the youngest boy, who used to call her “my Kitty,” and would not go to bed without her. How nice it all was! Then she recalled the thin, terribly thin figure of Petrov, with his long neck, in his brown coat, his scant, curly hair, his questioning blue eyes that were so terrible to Kitty at first, and his painful attempts to seem hearty and lively in her presence. She recalled the efforts she had made at first to overcome the repugnance she felt for him, as for all consumptive people, and the pains it had cost her to think of things to say to him. She recalled the timid, softened look with which he gazed at her, and the strange feeling of compassion and awkwardness, and later of a sense of her own goodness, which she had felt at it. How nice it all was! But all that was at first. Now, a few days ago, everything was suddenly spoiled. Anna Pavlovna had met Kitty with affected cordiality, and had kept continual watch on her and on her husband.
Опять и опять перебирала она в своём воспоминании все отношения свои к этому семейству. Она вспоминала наивную радость, выражавшуюся на круглом добродушном лице Анны Павловны при их встречах; вспоминала их тайные переговоры о больном, заговоры о том, чтоб отвлечь его от работы, которая была ему запрещена, и увести его гулять; привязанность меньшего мальчика, называвшего ее «моя Кити», не хотевшего без нее ложиться спать. Как всё было хорошо! Потом она вспомнила худую-худую фигуру Петрова с его длинною шеей, в его коричневом сюртуке; его редкие вьющиеся волосы, вопросительные, страшные в первое время для Кити голубые глаза и его болезненные старания казаться бодрым и оживленным в её присутствии. Она вспоминала свое усилие в первое время, чтобы преодолеть отвращение, которое она испытывала к нему, как и ко всем чахоточным, и старания, с которыми она придумывала, что сказать ему. Она вспоминала этот робкий, умиленный взгляд, которым он смотрел на нее, и странное чувство сострадания и неловкости и потом сознания своей добродетельности, которое она испытывала при этом. Как всё это было хорошо! Но всё это было первое время. Теперь же, несколько дней тому назад, всё вдруг испортилось. Анна Павловна с притворной любезностью встречала Кити и не переставая наблюдала ее и мужа.
Could that touching pleasure he showed when she came near be the cause of Anna Pavlovna’s coolness?
Неужели эта трогательная радость его при ее приближении была причиной охлаждения Анны Павловны?
“Yes,” she mused, “there was something unnatural about Anna Pavlovna, and utterly unlike her good nature, when she said angrily the day before yesterday: ‘There, he will keep waiting for you; he wouldn’t drink his coffee without you, though he’s grown so dreadfully weak.’”
«Да, — вспоминала она, что-то было ненатуральное в Анне Павловне и совсем непохожее на ее доброту, когда она третьего дня с досадой сказала: «Вот, всё дожидался вас, не хотел без вас пить кофе, хотя ослабел ужасно».
“Yes, perhaps, too, she didn’t like it when I gave him the rug. It was all so simple, but he took it so awkwardly, and was so long thanking me, that I felt awkward too. And then that portrait of me he did so well. And most of all that look of confusion and tenderness! Yes, yes, that’s it!” Kitty repeated to herself with horror. “No, it can’t be, it oughtn’t to be! He’s so much to be pitied!” she said to herself directly after.
«Да, может быть, и это неприятно ей было, когда я подала ему плед. Всё это так просто, но он так неловко это принял, так долго благодарил, что и мне стало неловко. И потом этот портрет мой, который он так хорошо сделал. А главное — этот взгляд, смущенный и нежный! Да, да, это так! — с ужасом повторила себе Кити. — Нет, это не может, не должно быть! Он так жалок!» говорила она себе вслед за этим.
This doubt poisoned the charm of her new life.
Это сомнение отравляло прелесть ее новой жизни.