The particulars which the princess had learned in regard to Varenka’s past and her relations with Madame Stahl were as follows:
Подробности, которые узнала княгиня о прошедшем Вареньки и об отношениях ее к мадам Шталь и о самой мадам Шталь, были следующие.
Madame Stahl, of whom some people said that she had worried her husband out of his life, while others said it was he who had made her wretched by his immoral behavior, had always been a woman of weak health and enthusiastic temperament. When, after her separation from her husband, she gave birth to her only child, the child had died almost immediately, and the family of Madame Stahl, knowing her sensibility, and fearing the news would kill her, had substituted another child, a baby born the same night and in the same house in Petersburg, the daughter of the chief cook of the Imperial Household. This was Varenka. Madame Stahl learned later on that Varenka was not her own child, but she went on bringing her up, especially as very soon afterwards Varenka had not a relation of her own living. Madame Stahl had now been living more than ten years continuously abroad, in the south, never leaving her couch. And some people said that Madame Stahl had made her social position as a philanthropic, highly religious woman; other people said she really was at heart the highly ethical being, living for nothing but the good of her fellow creatures, which she represented herself to be. No one knew what her faith was—Catholic, Protestant, or Orthodox. But one fact was indubitable—she was in amicable relations with the highest dignitaries of all the churches and sects.
Мадам Шталь, про которую одни говорили, что она замучала своего мужа, а другие говорили, что он замучал её своим безнравственным поведением, была всегда болезненная и восторженная женщина. Когда она родила, уже разведясь с мужем, первого ребенка, ребенок этот тотчас же умер, и родные г-жи Шталь, зная ее чувствительность и боясь, чтоб это известие не убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же доме в Петербурге дочь придворного повара. Это была Варенька. Мадам Шталь узнала впоследствии, что Варенька была не ее дочь, но продолжала ее воспитывать, тем более что очень скоро после этого родных у Вареньки никого не осталось. Мадам Шталь уже более десяти лет безвыездно жила за границей на юге, никогда не вставая с постели. И одни говорили, что мадам Шталь сделала себе общественное положение добродетельной, высокорелигиозной женщины; другие говорили, что она была в душе то самое высоко-нравственное существо, жившее только для добра ближнего, каким она представлялась. Никто не знал, какой она религии, — католической, протестантской или православной; но одно было несомненно — она находилась в дружеских связях с самыми высшими лицами всех церквей и исповеданий.
Varenka lived with her all the while abroad, and everyone who knew Madame Stahl knew and liked Mademoiselle Varenka, as everyone called her.
Варенька жила с нею постоянно за границей, и все, кто знал мадам Шталь, знали и любили М-llе Вареньку, как все её звали.
Having learned all these facts, the princess found nothing to object to in her daughter’s intimacy with Varenka, more especially as Varenka’s breeding and education were of the best—she spoke French and English extremely well—and what was of the most weight, brought a message from Madame Stahl expressing her regret that she was prevented by her ill health from making the acquaintance of the princess.
Узнав все эти подробности, княгиня не нашла ничего предосудительного в сближении своей дочери с Варенькой, тем более что Варенька имела манеры и воспитание самые хорошие: отлично говорила по-французски и по-английски, а главное — передала от г-жи Шталь сожаление, что она по болезни лишена удовольствия познакомиться с княгиней.
After getting to know Varenka, Kitty became more and more fascinated by her friend, and every day she discovered new virtues in her.
Познакомившись с Варенькой, Кити всё более и более прельщалась своим другом и с каждым днем находила в ней новые достоинства.
The princess, hearing that Varenka had a good voice, asked her to come and sing to them in the evening.
Княгиня, услыхав о том, что Варенька хорошо поет, попросила ее прийти к ним петь вечером.
“Kitty plays, and we have a piano; not a good one, it’s true, but you will give us so much pleasure,” said the princess with her affected smile, which Kitty disliked particularly just then, because she noticed that Varenka had no inclination to sing. Varenka came, however, in the evening and brought a roll of music with her. The princess had invited Marya Yevgenyevna and her daughter and the colonel.
— Кити играет, и у нас есть фортепьяно, нехорошее, правда, но вы нам доставите большое удовольствие, — сказала княгиня с своею притворною улыбкой, которая особенно неприятна была теперь Кити, потому что она заметила, что Вареньке не хотелось петь. Но Варенька однако пришла вечером и принесла с собой тетрадь нот. Княгиня пригласила Марью Евгеньевну с дочерью и полковника.
Varenka seemed quite unaffected by there being persons present she did not know, and she went directly to the piano. She could not accompany herself, but she could sing music at sight very well. Kitty, who played well, accompanied her.
Варенька казалась совершенно равнодушною к тому, что тут были незнакомые ей лица, и тотчас же подошла к фортепьяно. Она не умела себе акомпанировать, но прекрасно читала ноты голосом. Кити, хорошо игравшая, акомпанировала ей.
“You have an extraordinary talent,” the princess said to her after Varenka had sung the first song extremely well.
— У вас необыкновенный талант, — сказала ей княгиня после того, как Варенька прекрасно спела первую пиесу.
Marya Yevgenyevna and her daughter expressed their thanks and admiration.
Марья Евгеньевна с дочерью благодарили и хвалили ее.
“Look,” said the colonel, looking out of the window, “what an audience has collected to listen to you.” There actually was quite a considerable crowd under the windows.
— Посмотрите, — сказал полковник, глядя в окно, — какая публика собралась вас слушать. — Действительно, под окнами собралась довольно большая толпа.
“I am very glad it gives you pleasure,” Varenka answered simply.
— Я очень рада, что это доставляет вам удовольствие, — просто отвечала Варенька.
Kitty looked with pride at her friend. She was enchanted by her talent, and her voice, and her face, but most of all by her manner, by the way Varenka obviously thought nothing of her singing and was quite unmoved by their praises. She seemed only to be asking: “Am I to sing again, or is that enough?”
Кити с гордостью смотрела на своего друга. Она восхищалась и ее искусством, и ее голосом, и ее лицом, но более всего восхищалась ее манерой, тем, что Варенька, очевидно, ничего не думала о своем пении и была совершенно равнодушна к похвалам; она как будто спрашивала только: нужно ли еще петь или довольно?
“If it had been I,” thought Kitty, “how proud I should have been! How delighted I should have been to see that crowd under the windows! But she’s utterly unmoved by it. Her only motive is to avoid refusing and to please mamma. What is there in her? What is it gives her the power to look down on everything, to be calm independently of everything? How I should like to know it and to learn it of her!” thought Kitty, gazing into her serene face. The princess asked Varenka to sing again, and Varenka sang another song, also smoothly, distinctly, and well, standing erect at the piano and beating time on it with her thin, dark-skinned hand.
«Если б это была я — думала про себя Кити, — как бы я гордилась этим! Как бы я радовалась, глядя на эту толпу под окнами! А ей совершенно всё равно. Ее побуждает только желание не отказать и сделать приятное maman. Что же в ней есть? Что дает ей эту силу пренебрегать всем, быть независимо спокойною? Как бы я желала это знать и научиться от нее этому», вглядываясь в это спокойное лицо, думала Кити. Княгиня попросила Вареньку спеть еще, и Варенька спела другую пиесу так же ровно, отчетливо и хорошо, прямо стоя у фортепьяно и отбивая по ним такт своею худою смуглою рукой.
The next song in the book was an Italian one. Kitty played the opening bars, and looked round at Varenka.
Следующая затем в тетради пиеса была италиянская песня. Кити сыграла прелюдию и оглянулась на Вареньку.
“Let’s skip that,” said Varenka, flushing a little. Kitty let her eyes rest on Varenka’s face, with a look of dismay and inquiry.
— Пропустим эту, — сказала Варенька покраснев. Кити испуганно и вопросительно остановила свои глаза на лице Вареньки.
“Very well, the next one,” she said hurriedly, turning over the pages, and at once feeling that there was something connected with the song.
— Ну, другое, — поспешно сказала она, перевертывая листы и тотчас же поняв, что с этою пиесой было соединено что-то.
“No,” answered Varenka with a smile, laying her hand on the music, “no, let’s have that one.” And she sang it just as quietly, as coolly, and as well as the others.
— Нет, — отвечала Варенька, положив свою руку на ноты и улыбаясь, — нет, споемте это. И она спела это так же спокойно, холодно и хорошо, как и прежде.
When she had finished, they all thanked her again, and went off to tea. Kitty and Varenka went out into the little garden that adjoined the house.
Когда она кончила, все опять благодарили ее и пошли пить чай. Кити с Варенькой вышли в садик, бывший подле дома.
“Am I right, that you have some reminiscences connected with that song?” said Kitty. “Don’t tell me,” she added hastily, “only say if I’m right.”
— Правда, что у вас соединено какое-то воспоминание с этою песней? — сказала Кити. — Вы не говорите, — поспешно прибавила она, — только скажите — правда?
“No, why not? I’ll tell you simply,” said Varenka, and, without waiting for a reply, she went on: “Yes, it brings up memories, once painful ones. I cared for someone once, and I used to sing him that song.”
— Нет, отчего? Я скажу, — просто сказала Варенька и, не дожидаясь ответа, продолжала: — да, это воспоминание, и было тяжелое когда-то. Я любила одного человека, и эту вещь я пела ему.
Kitty with big, wide-open eyes gazed silently, sympathetically at Varenka.
Кити с открытыми большими глазами молча, умиленно смотрела на Вареньку.
“I cared for him, and he cared for me; but his mother did not wish it, and he married another girl. He’s living now not far from us, and I see him sometimes. You didn’t think I had a love story too,” she said, and there was a faint gleam in her handsome face of that fire which Kitty felt must once have glowed all over her.
— Я любила его, и он любил меня; но его мать не хотела, и он женился на другой. Он теперь живет недалеко от нас, и я иногда вижу его. Вы не думали, что у меня тоже был роман? — сказала она, и в красивом лице ее чуть брезжил тот огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее всю.
“I didn’t think so? Why, if I were a man, I could never care for anyone else after knowing you. Only I can’t understand how he could, to please his mother, forget you and make you unhappy; he had no heart.”
— Как не думала? Если б я была мужчина, я бы не могла любить никого, после того как узнала вас. Я только не понимаю, как он мог в угоду матери забыть вас и сделать вас несчастною; у него не было сердца.
“Oh, no, he’s a very good man, and I’m not unhappy; quite the contrary, I’m very happy. Well, so we shan’t be singing any more now,” she added, turning towards the house.
— О нет, он очень хороший человек, и я не несчастна; напротив, я очень счастлива. Ну, так не будем больше петь нынче? — прибавила она, направляясь к дому.
“How good you are! how good you are!” cried Kitty, and stopping her, she kissed her. “If I could only be even a little like you!”
— Как вы хороши, как вы хороши! — вскрикнула Кити и, остановив ее, поцеловала. — Если б я хоть немножко могла быть похожа на вас!
“Why should you be like anyone? You’re nice as you are,” said Varenka, smiling her gentle, weary smile.
— Зачем вам быть на кого-нибудь похожей? Вы хороши, как вы есть, — улыбаясь своею кроткою и усталою улыбкой, сказала Варенька.
“No, I’m not nice at all. Come, tell me.... Stop a minute, let’s sit down,” said Kitty, making her sit down again beside her. “Tell me, isn’t it humiliating to think that a man has disdained your love, that he hasn’t cared for it?...”
— Нет, я совсем не хороша. Ну, скажите мне... Постойте, посидимте, — сказала Кити, усаживая ее опять на скамейку подле себя. — Скажите, неужели не оскорбительно думать, что человек пренебрег вашею любовью, что он не хотел?..
“But he didn’t disdain it; I believe he cared for me, but he was a dutiful son....”
— Да он не пренебрег; я верю, что он любил меня, но он был покорный сын...
“Yes, but if it hadn’t been on account of his mother, if it had been his own doing?...” said Kitty, feeling she was giving away her secret, and that her face, burning with the flush of shame, had betrayed her already.
— Да, но если б он не по воле матери, а просто, сам?... — говорила Кити, чувствуя, что она выдала свою тайну и что лицо её, горящее румянцем стыда, уже изобличило её.
“In that case he would have done wrong, and I should not have regretted him,” answered Varenka, evidently realizing that they were now talking not of her, but of Kitty.
— Тогда бы он дурно поступил, и я бы не жалела его, — отвечала Варенька, очевидно поняв, что дело идет уже не о ней, а о Кити.
“But the humiliation,” said Kitty, “the humiliation one can never forget, can never forget,” she said, remembering her look at the last ball during the pause in the music.
— Но оскорбление? — сказала Кити. — Оскорбления нельзя забыть, нельзя забыть, — говорила она, вспоминая свой взгляд на последнем бале, во время остановки музыки.
“Where is the humiliation? Why, you did nothing wrong?”
— В чем же оскорбление? Ведь вы не поступили дурно?
“Worse than wrong—shameful.”
— Хуже, чем дурно, — стыдно.
Varenka shook her head and laid her hand on Kitty’s hand.
Варенька покачала головой и положила свою руку на руку Кити.
“Why, what is there shameful?” she said. “You didn’t tell a man, who didn’t care for you, that you loved him, did you?”
— Да в чем же стыдно? — сказала она. — Ведь вы не могли сказать человеку, который равнодушен к вам, что вы его любите?
“Of course not; I never said a word, but he knew it. No, no, there are looks, there are ways; I can’t forget it, if I live a hundred years.”
— Разумеется, нет; я никогда не сказала ни одного слова, но он знал. Нет, нет, есть взгляды, есть манеры. Я буду сто лет жить, не забуду.
“Why so? I don’t understand. The whole point is whether you love him now or not,” said Varenka, who called everything by its name.
— Так что ж? Я не понимаю. Дело в том, любите ли вы его теперь или нет, — сказала Варенька, называя всё по имени.
“I hate him; I can’t forgive myself.”
— Я ненавижу его; я не могу простить себе.
“Why, what for?”
— Так что ж?
“The shame, the humiliation!”
— Стыд, оскорбление.
“Oh! if everyone were as sensitive as you are!” said Varenka. “There isn’t a girl who hasn’t been through the same. And it’s all so unimportant.”
— Ах! если бы все так были, как вы, чувствительны, — сказала Варенька. — Нет девушки, которая бы не испытала этого. И всё это так неважно.
“Why, what is important?” said Kitty, looking into her face with inquisitive wonder.
— А что же важно? — спросила Кити, с любопытным удивлением вглядываясь в её лицо.
“Oh, there’s so much that’s important,” said Varenka, smiling.
— Ах, многое важно, — улыбаясь сказала Варенька.
“Oh, so much that’s more important,” answered Varenka, not knowing what to say. But at that instant they heard the princess’s voice from the window. “Kitty, it’s cold! Either get a shawl, or come indoors.”
— Ах, многое важнее, — отвечала Варенька, не зная, что сказать. Но в это время из окна послышался голос княгини: — Кити, свежо! Или шаль возьми, или иди в комнаты.
“It really is time to go in!” said Varenka, getting up. “I have to go on to Madame Berthe’s; she asked me to.”
— Правда, пора! — сказала Варенька вставая. — Мне еще надо зайти к М-me Berthe; она меня просила.
Kitty held her by the hand, and with passionate curiosity and entreaty her eyes asked her: “What is it, what is this of such importance that gives you such tranquillity? You know, tell me!” But Varenka did not even know what Kitty’s eyes were asking her. She merely thought that she had to go to see Madame Berthe too that evening, and to make haste home in time for maman’s tea at twelve o’clock. She went indoors, collected her music, and saying good-bye to everyone, was about to go.
Кити держала ее за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите мне!» Но Варенька не понимала даже того, о чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со всеми, собралась уходить.
“Allow me to see you home,” said the colonel.
— Позвольте, я провожу вас, — сказал полковник.
“Yes, how can you go alone at night like this?” chimed in the princess. “Anyway, I’ll send Parasha.”
— Да как же одной итти теперь ночью? — подтвердила княгиня. — Я пошлю хоть Парашу.
Kitty saw that Varenka could hardly restrain a smile at the idea that she needed an escort.
Кити видела, что Варенька с трудом удерживала улыбку при словах, что ее нужно провожать.
“No, I always go about alone and nothing ever happens to me,” she said, taking her hat. And kissing Kitty once more, without saying what was important, she stepped out courageously with the music under her arm and vanished into the twilight of the summer night, bearing away with her her secret of what was important and what gave her the calm and dignity so much to be envied.
— Нет, я всегда хожу одна, и никогда со мной ничего не бывает, — сказала она, взяв шляпу. И, поцеловав ещё раз Кити и так и не сказав, что было важно, бодрым шагом, с нотами под мышкой, скрылась в полутьме летней ночи, унося с собой свою тайну о том, что важно и что даёт ей это завидное спокойствие и достоинство.