None but those who were most intimate with Alexey Alexandrovitch knew that, while on the surface the coldest and most reasonable of men, he had one weakness quite opposed to the general trend of his character. Alexey Alexandrovitch could not hear or see a child or woman crying without being moved. The sight of tears threw him into a state of nervous agitation, and he utterly lost all power of reflection. The chief secretary of his department and his private secretary were aware of this, and used to warn women who came with petitions on no account to give way to tears, if they did not want to ruin their chances. “He will get angry, and will not listen to you,” they used to say. And as a fact, in such cases the emotional disturbance set up in Alexey Alexandrovitch by the sight of tears found expression in hasty anger. “I can do nothing. Kindly leave the room!” he would commonly cry in such cases.
Никто, кроме самых близких людей к Алексею Александровичу, не знал, что этот с виду самый холодный и рассудительный человек имел одну, противоречившую общему складу его характера, слабость. Алексей Александрович не мог равнодушно слышать и видеть слезы ребенка или женщины. Вид слез приводил его в растерянное состояние, и он терял совершенно способность соображения. Правитель его канцелярии и секретарь знали это и предуведомляли просительниц, чтоб отнюдь не плакали, если не хотят испортить свое дело. «Он рассердится и не станет вас слушать», говорили они. И действительно, в этих случаях душевное расстройство, производимое в Алексее Александровиче слезами, выражалось торопливым гневом. «Я не могу, не могу ничего сделать. Извольте итти вон!» кричал он обыкновенно в этих случаях.
When returning from the races Anna had informed him of her relations with Vronsky, and immediately afterwards had burst into tears, hiding her face in her hands, Alexey Alexandrovitch, for all the fury aroused in him against her, was aware at the same time of a rush of that emotional disturbance always produced in him by tears. Conscious of it, and conscious that any expression of his feelings at that minute would be out of keeping with the position, he tried to suppress every manifestation of life in himself, and so neither stirred nor looked at her. This was what had caused that strange expression of deathlike rigidity in his face which had so impressed Anna.
Когда, возвращаясь со скачек, Анна объявила ему о своих отношениях к Вронскому и тотчас же вслед за этим, закрыв лицо руками, заплакала, Алексей Александрович, несмотря на вызванную в нем злобу к ней, почувствовал в то же время прилив того душевного расстройства, которое на него всегда производили слезы. Зная это и зная, что выражение в эту минуту его чувств было бы несоответственно положению, он старался удержать в себе всякое проявление жизни и потому не шевелился и не смотрел на нее. От этого-то и происходило то странное выражение мертвенности на его лице, которое так поразило Анну.
When they reached the house he helped her to get out of the carriage, and making an effort to master himself, took leave of her with his usual urbanity, and uttered that phrase that bound him to nothing; he said that tomorrow he would let her know his decision.
Когда они подъехали к дому, он высадил ее из кареты и, сделав усилие над собой, с привычною учтивостью простился с ней и произнес те слова, которые ни к чему не обязывали его; он сказал, что завтра сообщит ей свое решение.
His wife’s words, confirming his worst suspicions, had sent a cruel pang to the heart of Alexey Alexandrovitch. That pang was intensified by the strange feeling of physical pity for her set up by her tears. But when he was all alone in the carriage Alexey Alexandrovitch, to his surprise and delight, felt complete relief both from this pity and from the doubts and agonies of jealousy.
Слова жены, подтвердившие его худшие сомнения, произвели жестокую боль в сердце Алексея Александровича. Боль эта была усилена еще тем странным чувством физической жалости к ней, которую произвели на него ее слезы. Но, оставшись один в карете, Алексей Александрович, к удивлению своему и радости, почувствовал совершенное освобождение и от этой жалости и от мучавших его в последнее время сомнений и страданий ревности.
He experienced the sensations of a man who has had a tooth out after suffering long from toothache. After a fearful agony and a sense of something huge, bigger than the head itself, being torn out of his jaw, the sufferer, hardly able to believe in his own good luck, feels all at once that what has so long poisoned his existence and enchained his attention, exists no longer, and that he can live and think again, and take interest in other things besides his tooth. This feeling Alexey Alexandrovitch was experiencing. The agony had been strange and terrible, but now it was over; he felt that he could live again and think of something other than his wife.
Он испытывал чувство человека, выдернувшего долго болевший зуб. После страшной боли и ощущения чего-то огромного, больше самой головы, вытягиваемого из челюсти, больной вдруг, не веря еще своему счастию, чувствует, что не существует более того, что так долго отравляло его жизнь, приковывало к себе всё внимание, и что он опять может жить, думать и интересоваться не одним своим зубом. Это чувство испытал Алексей Александрович. Боль была странная и страшная, но теперь она прошла; он чувствовал, что может опять жить и думать не об одной жене.
“No honor, no heart, no religion; a corrupt woman. I always knew it and always saw it, though I tried to deceive myself to spare her,” he said to himself. And it actually seemed to him that he always had seen it: he recalled incidents of their past life, in which he had never seen anything wrong before—now these incidents proved clearly that she had always been a corrupt woman. “I made a mistake in linking my life to hers; but there was nothing wrong in my mistake, and so I cannot be unhappy. It’s not I that am to blame,” he told himself, “but she. But I have nothing to do with her. She does not exist for me....”
«Без чести, без сердца, без религии, испорченная женщина! Это я всегда знал и всегда видел, хотя и старался, жалея ее, обманывать себя», — сказал он себе. И ему действительно казалось, что он всегда это видел; он припоминал подробности их прошедшей жизни, которые прежде не казались ему чем-либо дурным, — теперь эти подробности ясно показывали, что она всегда была испорченною. «Я ошибся, связав свою жизнь с нею; но в ошибке моей нет ничего дурного, и потому я не могу быть несчастлив. Виноват не я, — сказал он себе, — но она. Но мне нет дела до нее. Она не существует для меня...»
Everything relating to her and her son, towards whom his sentiments were as much changed as towards her, ceased to interest him. The only thing that interested him now was the question of in what way he could best, with most propriety and comfort for himself, and thus with most justice, extricate himself from the mud with which she had spattered him in her fall, and then proceed along his path of active, honorable, and useful existence.
Всё, что постигнет ее и сына, к которому точно так же как и к ней, переменились его чувства, перестало занимать его. Одно, что занимало его теперь, это был вопрос о том, как наилучшим, наиприличнейшим, удобнейшим для себя и потому справедливейшим образом отряхнуться от той грязи, которою она зaбрызгала его в своем падении, и продолжать итти по своему пути деятельной, честной и полезной жизни.
“I cannot be made unhappy by the fact that a contemptible woman has committed a crime. I have only to find the best way out of the difficult position in which she has placed me. And I shall find it,” he said to himself, frowning more and more. “I’m not the first nor the last.” And to say nothing of historical instances dating from the “Fair Helen” of Menelaus, recently revived in the memory of all, a whole list of contemporary examples of husbands with unfaithful wives in the highest society rose before Alexey Alexandrovitch’s imagination. “Daryalov, Poltavsky, Prince Karibanov, Count Paskudin, Dram.... Yes, even Dram, such an honest, capable fellow ... Semyonov, Tchagin, Sigonin,” Alexey Alexandrovitch remembered. “Admitting that a certain quite irrational ridicule falls to the lot of these men, yet I never saw anything but a misfortune in it, and always felt sympathy for it,” Alexey Alexandrovitch said to himself, though indeed this was not the fact, and he had never felt sympathy for misfortunes of that kind, but the more frequently he had heard of instances of unfaithful wives betraying their husbands, the more highly he had thought of himself. “It is a misfortune which may befall anyone. And this misfortune has befallen me. The only thing to be done is to make the best of the position.” And he began passing in review the methods of proceeding of men who had been in the same position that he was in.
«Я не могу быть несчастлив оттого, что презренная женщина сделала преступление; я только должен найти наилучший выход из того тяжелого положения, в которое она ставит меня. И я найду его, — говорил он себе, хмурясь больше и больше. — Не я первый, не я последний». И, не говоря об исторических примерах, начиная с освеженного в памяти всех Прекрасною Еленою Менелая, целый ряд случаев современных неверностей жен мужьям высшего света возник в воображении Алексея Александровича. «Дарьялов, Полтавский, князь Карибанов, граф Паскудин, Драм... Да, и Драм... такой честный, дельный человек... Семенов, Чагин, Сигонин, — вспоминал Алексей Александрович. — Положим, какой-то неразумный ridicule падает на этих людей, но я никогда не видел в этом ничего, кроме несчастия, и всегда сочувствовал ему», сказал себе Алексей Александрович, хотя это и было неправда, и он никогда не сочувствовал несчастиям этого рода, а тем выше ценил себя, чем чаще были примеры жен, изменяющих своим мужьям. «Это несчастие, которое может постигнуть всякого. И это несчастие постигло меня. Дело только в том, как наилучшим образом перенести это положение». И он стал перебирать подробности образа действий людей, находившихся в таком же, как и он, положении.
“Daryalov fought a duel....”
«Дарьялов дрался на дуэли...»
The duel had particularly fascinated the thoughts of Alexey Alexandrovitch in his youth, just because he was physically a coward, and was himself well aware of the fact. Alexey Alexandrovitch could not without horror contemplate the idea of a pistol aimed at himself, and had never made use of any weapon in his life. This horror had in his youth set him pondering on dueling, and picturing himself in a position in which he would have to expose his life to danger. Having attained success and an established position in the world, he had long ago forgotten this feeling; but the habitual bent of feeling reasserted itself, and dread of his own cowardice proved even now so strong that Alexey Alexandrovitch spent a long while thinking over the question of dueling in all its aspects, and hugging the idea of a duel, though he was fully aware beforehand that he would never under any circumstances fight one.
Дуэль в юности особенно привлекала мысли Алексея Александровича именно потому, что он был физически робкий человек и хорошо знал это. Алексей Александрович без ужаса не мог подумать о пистолете, на него направленном, и никогда в жизни не употреблял никакого оружия. Этот ужас смолоду часто заставлял его думать о дуэли и примеривать себя к положению, в котором нужно было подвергать жизнь свою опасности. Достигнув успеха и твердого положения в жизни, он давно забыл об этом чувстве; но привычка чувства взяла свое, и страх за свою трусость и теперь оказался так силен, что Алексей Александрович долго и со всех сторон обдумывал и ласкал мыслью вопрос о дуэли, хотя и вперед знал, что он ни в каком случае не будет драться.
“There’s no doubt our society is still so barbarous (it’s not the same in England) that very many”—and among these were those whose opinion Alexey Alexandrovitch particularly valued—“look favorably on the duel; but what result is attained by it? Suppose I call him out,” Alexey Alexandrovitch went on to himself, and vividly picturing the night he would spend after the challenge, and the pistol aimed at him, he shuddered, and knew that he never would do it—“suppose I call him out. Suppose I am taught,” he went on musing, “to shoot; I press the trigger,” he said to himself, closing his eyes, “and it turns out I have killed him,” Alexey Alexandrovitch said to himself, and he shook his head as though to dispel such silly ideas. “What sense is there in murdering a man in order to define one’s relation to a guilty wife and son? I should still just as much have to decide what I ought to do with her. But what is more probable and what would doubtless occur—I should be killed or wounded. I, the innocent person, should be the victim—killed or wounded. It’s even more senseless. But apart from that, a challenge to fight would be an act hardly honest on my side. Don’t I know perfectly well that my friends would never allow me to fight a duel—would never allow the life of a statesman, needed by Russia, to be exposed to danger? Knowing perfectly well beforehand that the matter would never come to real danger, it would amount to my simply trying to gain a certain sham reputation by such a challenge. That would be dishonest, that would be false, that would be deceiving myself and others. A duel is quite irrational, and no one expects it of me. My aim is simply to safeguard my reputation, which is essential for the uninterrupted pursuit of my public duties.” Official duties, which had always been of great consequence in Alexey Alexandrovitch’s eyes, seemed of special importance to his mind at this moment. Considering and rejecting the duel, Alexey Alexandrovitch turned to divorce—another solution selected by several of the husbands he remembered. Passing in mental review all the instances he knew of divorces (there were plenty of them in the very highest society with which he was very familiar), Alexey Alexandrovitch could not find a single example in which the object of divorce was that which he had in view. In all these instances the husband had practically ceded or sold his unfaithful wife, and the very party which, being in fault, had not the right to contract a fresh marriage, had formed counterfeit, pseudo-matrimonial ties with a self-styled husband. In his own case, Alexey Alexandrovitch saw that a legal divorce, that is to say, one in which only the guilty wife would be repudiated, was impossible of attainment. He saw that the complex conditions of the life they led made the coarse proofs of his wife’s guilt, required by the law, out of the question; he saw that a certain refinement in that life would not admit of such proofs being brought forward, even if he had them, and that to bring forward such proofs would damage him in the public estimation more than it would her.
«Без сомнения, наше общество еще так дико (не то, что в Англии), что очень многие», — и в числе этих многих были те, мнением которых Алексей Александрович особенно дорожил, — «посмотрят на дуэль с хорошей стороны; но какой результат будет достигнут? Положим, я вызову на дуэль, — продолжал про себя Алексей Александрович, и, живо представив себе ночь, которую он проведет после вызова, и пистолет, на него направленный, он содрогнулся и понял, что никогда он этого не сделает, — положим, я вызову его па дуэль. Положим, меня научат, — продолжал он думать, — поставят, я пожму гашетку, говорил он себе, закрывая глаза, — и окажется, что я убил его, — сказал себе Алексей Александрович и потряс головой, чтоб отогнать эти глупые мысли. — Какой смысл имеет убийство человека для того, чтоб определить свое отношение к преступной жене и сыну? Точно так же я должен буду решать, что должен делать с ней. Но, что еще вероятнее и что несомненно будет, — я буду убит или ранен. Я, невиноватый человек, жертва — убит или ранен. Еще бессмысленнее. Но мало этого: вызов на дуэль с моей стороны будет поступок нечестный. Разве я не знаю вперед, что мои друзья никогда не допустят меня до дуэли — не допустят того, чтобы жизнь государственного человека, нужного России, подверглась опасности? Что же будет? Будет то, что я, зная вперед то, что никогда дело не дойдет до опасности, захотел только придать себе этим вызовом некоторый ложный блеск. Это нечестно, это фальшиво, это обман других и самого себя. Дуэль немыслима, и никто не ждет ее от меня. Цель моя состоит в том, чтоб обеспечить свою репутацию, нужную мне для беспрепятственного продолжения своей деятельности». Служебная деятельность, и прежде в глазах Алексея Александровича имевшая большое значение, теперь представлялась ему особенно значительна. Обсудив и отвергнув дуэль, Алексей Александрович обратился к разводу — другому выходу, избранному некоторыми из тех мужей, которых он вспомнил. Перебирая в воспоминании все известные случаи разводов (их было очень много в самом высшем, ему хорошо известном обществе), Алексей Александрович не нашел ни одного, где бы цель развода была та, которую он имел в виду. Во всех этих случаях муж уступал или продавал неверную жену, и та самая сторона, которая за вину не имела права на вступление в брак, вступала в вымышленные, мнимо узаконенные отношения с новым супругом. В своем же случае Алексей Александрович видел, что достижение законного, т.е. такого развода, где была бы только отвергнута виновная жена, невозможно. Он видел, что сложные условия жизни, в которых он находился, не допускали возможности тех грубых доказательств, которых требовал закон для уличения преступности жены; видел то, что известная утонченность этой жизни не допускала и применения этих доказательств, если б они и были, что применение этих доказательств уронило бы его в общественном мнении более, чем ее.
An attempt at divorce could lead to nothing but a public scandal, which would be a perfect godsend to his enemies for calumny and attacks on his high position in society. His chief object, to define the position with the least amount of disturbance possible, would not be attained by divorce either. Moreover, in the event of divorce, or even of an attempt to obtain a divorce, it was obvious that the wife broke off all relations with the husband and threw in her lot with the lover. And in spite of the complete, as he supposed, contempt and indifference he now felt for his wife, at the bottom of his heart Alexey Alexandrovitch still had one feeling left in regard to her—a disinclination to see her free to throw in her lot with Vronsky, so that her crime would be to her advantage. The mere notion of this so exasperated Alexey Alexandrovitch, that directly it rose to his mind he groaned with inward agony, and got up and changed his place in the carriage, and for a long while after, he sat with scowling brows, wrapping his numbed and bony legs in the fleecy rug.
Попытка развода могла привести только к скандальному процессу, который был бы находкой для врагов, для клеветы и унижения его высокого положения в свете. Главная же цель — определение положения с наименьшим расстройством — не достигалась и чрез развод. Кроме того, при разводе, даже при попытке развода, очевидно было, что жена разрывала сношения с мужем и соединялась с своим любовником. А в душе Алексея Александровича, несмотря на полное теперь, как ему казалось, презрительное равнодушие к жене, оставалось в отношении к ней одно чувство — нежелание того, чтоб она беспрепятственно могла соединиться с Вронским, чтобы преступление ее было для нее выгодно. Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые ноги пушистым пледом.
“Apart from formal divorce, One might still do like Karibanov, Paskudin, and that good fellow Dram—that is, separate from one’s wife,” he went on thinking, when he had regained his composure. But this step too presented the same drawback of public scandal as a divorce, and what was more, a separation, quite as much as a regular divorce, flung his wife into the arms of Vronsky. “No, it’s out of the question, out of the question!” he said again, twisting his rug about him again. “I cannot be unhappy, but neither she nor he ought to be happy.”
«Кроме формального развода, можно было еще поступить, как Карибанов, Паскудин и этот добрый Драм, то есть разъехаться с женой», продолжал он думать, успокоившись; но и эта мера представляла те же неудобства noзopa, как и при разводе, и главное — это, точно так же как и формальный развод, бросало его жену в объятия Вронского. «Нет, это невозможно, невозможно! — опять принимаясь перевертывать свой плед, громко заговорил он. — Я не могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы».
The feeling of jealousy, which had tortured him during the period of uncertainty, had passed away at the instant when the tooth had been with agony extracted by his wife’s words. But that feeling had been replaced by another, the desire, not merely that she should not be triumphant, but that she should get due punishment for her crime. He did not acknowledge this feeling, but at the bottom of his heart he longed for her to suffer for having destroyed his peace of mind—his honor. And going once again over the conditions inseparable from a duel, a divorce, a separation, and once again rejecting them, Alexey Alexandrovitch felt convinced that there was only one solution,—to keep her with him, concealing what had happened from the world, and using every measure in his power to break off the intrigue, and still more—though this he did not admit to himself—to punish her. “I must inform her of my conclusion, that thinking over the terrible position in which she has placed her family, all other solutions will be worse for both sides than an external status quo, and that such I agree to retain, on the strict condition of obedience on her part to my wishes, that is to say, cessation of all intercourse with her lover.” When this decision had been finally adopted, another weighty consideration occurred to Alexey Alexandrovitch in support of it. “By such a course only shall I be acting in accordance with the dictates of religion,” he told himself. “In adopting this course, I am not casting off a guilty wife, but giving her a chance of amendment; and, indeed, difficult as the task will be to me, I shall devote part of my energies to her reformation and salvation.” Though Alexey Alexandrovitch was perfectly aware that he could not exert any moral influence over his wife, that such an attempt at reformation could lead to nothing but falsity; though in passing through these difficult moments he had not once thought of seeking guidance in religion, yet now, when his conclusion corresponded, as it seemed to him, with the requirements of religion, this religious sanction to his decision gave him complete satisfaction, and to some extent restored his peace of mind. He was pleased to think that, even in such an important crisis in life, no one would be able to say that he had not acted in accordance with the principles of that religion whose banner he had always held aloft amid the general coolness and indifference. As he pondered over subsequent developments, Alexey Alexandrovitch did not see, indeed, why his relations with his wife should not remain practically the same as before. No doubt, she could never regain his esteem, but there was not, and there could not be, any sort of reason that his existence should be troubled, and that he should suffer because she was a bad and faithless wife. “Yes, time will pass; time, which arranges all things, and the old relations will be reestablished,” Alexey Alexandrovitch told himself; “so far reestablished, that is, that I shall not be sensible of a break in the continuity of my life. She is bound to be unhappy, but I am not to blame, and so I cannot be unhappy.”
Чувство ревности, которое мучало его во время неизвестности, прошло в ту минуту, когда ему с болью был выдернут зуб словами жены. Но чувство это заменилось другим: желанием, чтоб она не только не торжествовала, но получила возмездие за свое преступление. Он не признавал этого чувства, но в глубине души ему хотелось, чтоб она пострадала за нарушение его спокойствия и чести. И, вновь перебрав условия дуэли, развода, разлуки и вновь отвергнув их, Алексей Александрович убедился, что выход был только один — удержать ее при себе, скрыв от света случившееся и употребив все зависящие меры для прекращения связи и, главное, — в чем самому себе он не признавался — для наказания ее. «Я должен объявить свое решение, что, обдумав то тяжелое положение, в которое она поставила семью, все другие выходы будут хуже для обеих сторон, чем внешнее statu quo, и что таковое я согласен соблюдать, но под строгим условием исполнения с ее стороны моей воли, то есть прекращения отношений с любовником». В подтверждение этого решения, когда оно уже было окончательно принято, Алексею Александровичу пришло еще одно важное соображение. «Только при таком решении я поступаю и сообразно с религией, — сказал он себе, — только при этом решении я не отвергаю от себя преступную жену, а даю ей возможность исправления и даже — как ни тяжело это мне будет — посвящаю часть своих сил на исправление и спасение ее». Хотя Алексей Александрович и знал, что он не может иметь на жену нравственного влияния, что из всей этой попытки исправления ничего не выйдет, кроме лжи; хотя, переживая эти тяжелые минуты, он и не подумал ни разу о том, чтоб искать руководства в религии, теперь, когда его решение совпадало с требованиями, как ему казалось, религии, эта религиозная санкция его решения давала ему полное удовлетворение и отчасти успокоение. Ему было радостно думать, что и в столь важном жизненном деле никто не в состоянии будет сказать, что он не поступил сообразно с правилами той религии, которой знамя он всегда держал высоко среди общего охлаждения и равнодушия. Обдумывая дальнейшие подробности, Алексей Александрович не видел даже, почему его отношения к жене не могли оставаться такие же почти, как и прежде. Без сомнения, он никогда не будет в состоянии возвратить ей своего уважения; но не было и не могло быть никаких причин ему расстроивать свою жизнь и страдать вследствие того, что она была дурная и неверная жена. «Да, пройдет время, всё устрояющее время, и отношения восстановятся прежние, — сказал себе Алексей Александрович, — то есть восстановятся в такой степени, что я не буду чувствовать расстройства в течении своей жизни. Она должна быть несчастлива, но я не виноват и потому не могу быть несчастлив».