Part Three · Chapter XIV

As he neared Petersburg, Alexey Alexandrovitch not only adhered entirely to his decision, but was even composing in his head the letter he would write to his wife. Going into the porter’s room, Alexey Alexandrovitch glanced at the letters and papers brought from his office, and directed that they should be brought to him in his study.

Подъезжая к Петербургу, Алексей Александрович не только вполне остановился на этом решении, но и составил в своей голове письмо, которое он напишет жене. Войдя в швейцарскую, Алексей Александрович взглянул на письма и бумаги, принесенные из министерства, и велел внести за собой в кабинет.

“The horses can be taken out and I will see no one,” he said in answer to the porter, with a certain pleasure, indicative of his agreeable frame of mind, emphasizing the words, “see no one.”

— Отложить и никого не принимать, — сказал он на вопрос швейцара, с некоторым удовольствием, служившим признаком его хорошего расположения духа, ударяя на слове «не принимать».

In his study Alexey Alexandrovitch walked up and down twice, and stopped at an immense writing-table, on which six candles had already been lighted by the valet who had preceded him. He cracked his knuckles and sat down, sorting out his writing appurtenances. Putting his elbows on the table, he bent his head on one side, thought a minute, and began to write, without pausing for a second. He wrote without using any form of address to her, and wrote in French, making use of the plural “vous,” which has not the same note of coldness as the corresponding Russian form.

В кабинете Алексей Александрович прошелся два раза и остановился у огромного письменного стола, на котором уже были зажжены вперед вошедшим камердинером шесть свечей, потрещал пальцами и сел, разбирая письменные принадлежности. Положив локти на стол, он склонил на бок голову, подумал с минуту и начал писать, ни одной секунды не останавливаясь. Он писал без обращения к ней и по-французски, упоребляя местоимение «вы», не имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке.

“At our last conversation, I notified you of my intention to communicate to you my decision in regard to the subject of that conversation. Having carefully considered everything, I am writing now with the object of fulfilling that promise. My decision is as follows. Whatever your conduct may have been, I do not consider myself justified in breaking the ties in which we are bound by a Higher Power. The family cannot be broken up by a whim, a caprice, or even by the sin of one of the partners in the marriage, and our life must go on as it has done in the past. This is essential for me, for you, and for our son. I am fully persuaded that you have repented and do repent of what has called forth the present letter, and that you will cooperate with me in eradicating the cause of our estrangement, and forgetting the past. In the contrary event, you can conjecture what awaits you and your son. All this I hope to discuss more in detail in a personal interview. As the season is drawing to a close, I would beg you to return to Petersburg as quickly as possible, not later than Tuesday. All necessary preparations shall be made for your arrival here. I beg you to note that I attach particular significance to compliance with this request.

«При последнем разговоре нашем я выразил вам мое намерение сообщить свое решение относительно предмета этого разговора. Внимательно обдумав всё, я пишу теперь с целью исполнить это обещание. Решение мое следующее: каковы бы ни были ваши поступки, я не считаю себя в праве разрывать тех уз, которыми мы связаны властью свыше. Семья не может быть разрушена по капризу, произволу или даже по преступлению одного из супругов, и наша жизнь должна итти, как она шла прежде. Это необходимо для меня, для вас, для нашего сына. Я вполне уверен, что вы раскаялись и раскаиваетесь в том, что служит поводом настоящего письма, и что вы будете содействовать мне в том, чтобы вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее. В противном случае вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына. Обо всем этом более подробно надеюсь переговорить при личном свидании. Так как время дачного сезона кончается, я просил бы вас переехать в Петербург как можно скорее, не позже вторника. Все нужные распоряжения для вашего переезда будут сделаны. Прошу вас заметить, что я приписываю особенное значение исполнению этой моей просьбы.

A. Karenin

А. Каренин.

“P.S.—I enclose the money which may be needed for your expenses.”

PS. При этом письме деньги, которые могут понадобиться для ваших расходов».

He read the letter through and felt pleased with it, and especially that he had remembered to enclose money: there was not a harsh word, not a reproach in it, nor was there undue indulgence. Most of all, it was a golden bridge for return. Folding the letter and smoothing it with a massive ivory knife, and putting it in an envelope with the money, he rang the bell with the gratification it always afforded him to use the well arranged appointments of his writing-table.

Он прочел письмо и остался им доволен, особенно тем, что он вспомнил приложить деньги; не было ни жестокого слова, ни упрека, но не было и снисходительности. Главное же — был золотой мост для возвращения. Сложив письмо и загладив его большим массивным ножом слоновой кости и уложив в конверт с деньгами, он с удовольствием, которое всегда возбуждаемо было в нем обращением со своими хорошо устроенными письменными принадлежностями, позвонил.

“Give this to the courier to be delivered to Anna Arkadyevna tomorrow at the summer villa,” he said, getting up.

— Передашь курьеру, чтобы завтра доставил Анне Аркадьевне на дачу, — сказал он и встал.

“Certainly, your excellency; tea to be served in the study?”

— Слушаю, ваше превосходительство; чай в кабинет прикажете?

Alexey Alexandrovitch ordered tea to be brought to the study, and playing with the massive paper-knife, he moved to his easy chair, near which there had been placed ready for him a lamp and the French work on Egyptian hieroglyphics that he had begun. Over the easy chair there hung in a gold frame an oval portrait of Anna, a fine painting by a celebrated artist. Alexey Alexandrovitch glanced at it. The unfathomable eyes gazed ironically and insolently at him. Insufferably insolent and challenging was the effect in Alexey Alexandrovitch’s eyes of the black lace about the head, admirably touched in by the painter, the black hair and handsome white hand with one finger lifted, covered with rings. After looking at the portrait for a minute, Alexey Alexandrovitch shuddered so that his lips quivered and he uttered the sound “brrr,” and turned away. He made haste to sit down in his easy chair and opened the book. He tried to read, but he could not revive the very vivid interest he had felt before in Egyptian hieroglyphics. He looked at the book and thought of something else. He thought not of his wife, but of a complication that had arisen in his official life, which at the time constituted the chief interest of it. He felt that he had penetrated more deeply than ever before into this intricate affair, and that he had originated a leading idea—he could say it without self-flattery—calculated to clear up the whole business, to strengthen him in his official career, to discomfit his enemies, and thereby to be of the greatest benefit to the government. Directly the servant had set the tea and left the room, Alexey Alexandrovitch got up and went to the writing-table. Moving into the middle of the table a portfolio of papers, with a scarcely perceptible smile of self-satisfaction, he took a pencil from a rack and plunged into the perusal of a complex report relating to the present complication. The complication was of this nature: Alexey Alexandrovitch’s characteristic quality as a politician, that special individual qualification that every rising functionary possesses, the qualification that with his unflagging ambition, his reserve, his honesty, and with his self-confidence had made his career, was his contempt for red tape, his cutting down of correspondence, his direct contact, wherever possible, with the living fact, and his economy. It happened that the famous Commission of the 2nd of June had set on foot an inquiry into the irrigation of lands in the Zaraisky province, which fell under Alexey Alexandrovitch’s department, and was a glaring example of fruitless expenditure and paper reforms. Alexey Alexandrovitch was aware of the truth of this. The irrigation of these lands in the Zaraisky province had been initiated by the predecessor of Alexey Alexandrovitch’s predecessor. And vast sums of money had actually been spent and were still being spent on this business, and utterly unproductively, and the whole business could obviously lead to nothing whatever. Alexey Alexandrovitch had perceived this at once on entering office, and would have liked to lay hands on the Board of Irrigation. But at first, when he did not yet feel secure in his position, he knew it would affect too many interests, and would be injudicious. Later on he had been engrossed in other questions, and had simply forgotten the Board of Irrigation. It went of itself, like all such boards, by the mere force of inertia. (Many people gained their livelihood by the Board of Irrigation, especially one highly conscientious and musical family: all the daughters played on stringed instruments, and Alexey Alexandrovitch knew the family and had stood godfather to one of the elder daughters.) The raising of this question by a hostile department was in Alexey Alexandrovitch’s opinion a dishonorable proceeding, seeing that in every department there were things similar and worse, which no one inquired into, for well-known reasons of official etiquette. However, now that the glove had been thrown down to him, he had boldly picked it up and demanded the appointment of a special commission to investigate and verify the working of the Board of Irrigation of the lands in the Zaraisky province. But in compensation he gave no quarter to the enemy either. He demanded the appointment of another special commission to inquire into the question of the Native Tribes Organization Committee. The question of the Native Tribes had been brought up incidentally in the Commission of the 2nd of June, and had been pressed forward actively by Alexey Alexandrovitch as one admitting of no delay on account of the deplorable condition of the native tribes. In the commission this question had been a ground of contention between several departments. The department hostile to Alexey Alexandrovitch proved that the condition of the native tribes was exceedingly flourishing, that the proposed reconstruction might be the ruin of their prosperity, and that if there were anything wrong, it arose mainly from the failure on the part of Alexey Alexandrovitch’s department to carry out the measures prescribed by law. Now Alexey Alexandrovitch intended to demand: First, that a new commission should be formed which should be empowered to investigate the condition of the native tribes on the spot; secondly, if it should appear that the condition of the native tribes actually was such as it appeared to be from the official documents in the hands of the committee, that another new scientific commission should be appointed to investigate the deplorable condition of the native tribes from the—(1) political, (2) administrative, (3) economic, (4) ethnographical, (5) material, and (6) religious points of view; thirdly, that evidence should be required from the rival department of the measures that had been taken during the last ten years by that department for averting the disastrous conditions in which the native tribes were now placed; and fourthly and finally, that that department explain why it had, as appeared from the evidence before the committee, from No. 17,015 and 18,038, from December 5, 1863, and June 7, 1864, acted in direct contravention of the intent of the law T... Act 18, and the note to Act 36. A flash of eagerness suffused the face of Alexey Alexandrovitch as he rapidly wrote out a synopsis of these ideas for his own benefit. Having filled a sheet of paper, he got up, rang, and sent a note to the chief secretary of his department to look up certain necessary facts for him. Getting up and walking about the room, he glanced again at the portrait, frowned, and smiled contemptuously. After reading a little more of the book on Egyptian hieroglyphics, and renewing his interest in it, Alexey Alexandrovitch went to bed at eleven o’clock, and recollecting as he lay in bed the incident with his wife, he saw it now in by no means such a gloomy light.

Алексей Александрович велел подать чай в кабинет и, играя массивным ножом, пошел к креслу, у которого была приготовлена лампа и начатая французская книга о евгюбических надписях. Над креслом висел овальный в золотой раме, прекрасно сделанный знаменитым художником портрет Анны. Алексей Александрович взглянул на него. Непроницаемые глаза насмешливо и нагло смотрели на него, как в тот последний вечер их объяснения. Невыносимо нагло и вызывающе подействовал на Алексея Александровича вид отлично сделанного художником черного кружева на голове, черных волос и белой прекрасной руки с безыменным пальцем, покрытым перстнями. Поглядев на портрет с минуту, Алексей Александрович вздрогнул так, что губы затряслись и произвели звук «брр», и отвернулся. Поспешно сев в кресло, он раскрыл книгу. Он попробовал читать, но никак не мог восстановить в себе весьма живого прежде интереса к евгюбическим надписям. Он смотрел в книгу и думал о другом. Он думал не о жене, но об одном возникшем в последнее время усложнении в его государственной деятельности, которое в это время составляло главный интерес его службы. Он чувствовал, что он глубже, чем когда-нибудь, вникал теперь в это усложнение и что в голове его нарождалась — он без самообольщения мог сказать — капитальная мысль, долженствующая распутать всё это дело, возвысить его в служебной карьере, уронить его врагов и потому принести величайшую пользу государству. Как только человек, установив чай, вышел из комнаты, Алексей Александрович встал и пошел к письменному столу. Подвинув на середину портфель с текущими делами, он с чуть заметною улыбкой самодовольства вынул из стойки карандаш и погрузился в чтение вытребованного им сложного дела, относившегося до предстоящего усложнения. Усложнение было такое. Особенность Алексея Александровича как государственного человека, та, ему одному свойственная характерная черта, которую имеет каждый выдвигающийся чиновник, та, которая вместе с его упорным честолюбием, сдержанностью, честностью и самоуверенностью сделала его карьеру, состояла в пренебрежении к бумажной официальности, в сокращении переписки, в прямом, насколько возможно, отношении к живому делу и в экономности. Случилось же, что в знаменитой комиссии 2 июня было выставлено дело об орошении полей Зарайской губернии, находившееся в министерстве Алексея Александровича и представлявшее резкий пример неплодотворности расходов и бумажного отношения к делу. Алексей Александрович знал, что это было справедливо. Дело орошения полей Зарайской губернии было начато предшественником предшественника Алексея Александровича. И действительно, на это дело было потрачено и тратилось очень много денег и совершенно непроизводительно, и всё дело это, очевидно, ни к чему не могло привести. Алексей Александрович, вступив в должность, тотчас же понял это и хотел было наложить руки на это дело; но в первое время, когда он чувствовал себя еще нетвердо, он знал, что это затрогивало слишком много интересов и было неблагоразумно; потом же он, занявшись другими делами, просто забыл про это дело. Оно, как и все дела, шло само собою, по силе инерции. (Много людей кормилось этим делом, в особенности одно очень нравственное и музыкальное семейство: все дочери играли на струнных инструментах. Алексей Александрович знал это семейство и был посаженым отцом у одной из старших дочерей.) Поднятие этого дела враждебным министерством было, по мнению Алексея Александровича, нечестно, потому что в каждом министерстве были и не такие дела, которых никто, по известным служебным приличиям, не поднимал. Теперь же, если уже ему бросали эту перчатку, то он смело поднимал ее и требовал назначения особой комиссии для изучения и поверки трудов комиссии орошения полей Зарайской губернии; но зато уже он не давал никакого спуску и тем господам. Он требовал и назначения еще особой комиссии по делу об устройстве инородцев. Дело об устройстве инородцев было случайно поднято в комитете 2 июня и с энергиею поддерживаемо Алексеем Александровичем, как не терпящее отлагательства по плачевному состоянию инородцев. В комитете дело это послужило поводом к пререканию нескольких министерств. Министерство, враждебное Алексею Александровичу, доказывало, что положение инородцев было весьма цветущее и что предполагаемое переустройство может погубить их процветание, а если что есть дурного, то это вытекает только из неисполнения министерством Алексея Александровича предписанных законом мер. Теперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено бы было исследовать на месте состояние инородцев; во-вторых, если окажется, что положение инородцев действительно таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных, то чтобы была назначена еще другая новая ученая комиссия для исследования причин этого безотрадного положения инородцев с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и в-четвертых, наконец, чтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из доставленных в комитет сведений за №№ 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и органического закона, т..., ст. 18, и примечание в статье 36. Краска оживления покрыла лицо Алексея Александровича, когда он быстро писал себе конспект этих мыслей. Исписав лист бумаги, он встал, позвонил и передал записочку к правителю канцелярии о доставлении ему нужных справок. Встав и пройдясь по комнате, он опять взглянул на портрет, нахмурился и презрительно улыбнулся. Почитав еще книгу о евгюбических надписях и возобновив интерес к ним, Алексей Александрович в 11 часов пошел спать, и когда он, лежа в постели, вспомнил о событии с женой, оно ему представилось уже совсем не в таком мрачном виде.