At four o’clock, conscious of his throbbing heart, Levin stepped out of a hired sledge at the Zoological Gardens, and turned along the path to the frozen mounds and the skating ground, knowing that he would certainly find her there, as he had seen the Shtcherbatskys’ carriage at the entrance.
В 4 часа, чувствуя свое бьющееся сердце, Левин слез с извозчика у Зоологического Сада и пошел дорожкой к горам и катку, наверное зная, что найдет ее там, потому что видел карету Щербацких у подъезда.
It was a bright, frosty day. Rows of carriages, sledges, drivers, and policemen were standing in the approach. Crowds of well-dressed people, with hats bright in the sun, swarmed about the entrance and along the well-swept little paths between the little houses adorned with carving in the Russian style. The old curly birches of the gardens, all their twigs laden with snow, looked as though freshly decked in sacred vestments.
Был ясный морозный день. У подъезда рядами стояли кареты, сани, ваньки, жандармы. Чистый народ, блестя на ярком солнце шляпами, кишел у входа и по расчищенным дорожкам, между русскими домиками с резными князьками; старые кудрявые березы сада, обвисшие всеми ветвями от снега, казалось, были разубраны в новые торжественные ризы.
He walked along the path towards the skating-ground, and kept saying to himself—“You mustn’t be excited, you must be calm. What’s the matter with you? What do you want? Be quiet, stupid,” he conjured his heart. And the more he tried to compose himself, the more breathless he found himself. An acquaintance met him and called him by his name, but Levin did not even recognize him. He went towards the mounds, whence came the clank of the chains of sledges as they slipped down or were dragged up, the rumble of the sliding sledges, and the sounds of merry voices. He walked on a few steps, and the skating-ground lay open before his eyes, and at once, amidst all the skaters, he knew her.
Он шел по дорожке к катку и говорил себе: Надо не волноваться, надо успокоиться. О чем ты? Чего ты? Молчи, глупое», обращался он к своему сердцу. И чем больше он старался себя успокоить, тем всё хуже захватывало ему дыхание. Знакомый встретился и окликнул его, но Левин даже не узнал, кто это был. Он подошел к горам, на которых гремели цепи спускаемых и поднимаемых салазок, грохотали катившиеся салазки и звучали веселые голоса. Он прошел еще несколько шагов, и пред ним открылся каток, и тотчас же среди всех катавшихся он узнал ее.
He knew she was there by the rapture and the terror that seized on his heart. She was standing talking to a lady at the opposite end of the ground. There was apparently nothing striking either in her dress or her attitude. But for Levin she was as easy to find in that crowd as a rose among nettles. Everything was made bright by her. She was the smile that shed light on all round her. “Is it possible I can go over there on the ice, go up to her?” he thought. The place where she stood seemed to him a holy shrine, unapproachable, and there was one moment when he was almost retreating, so overwhelmed was he with terror. He had to make an effort to master himself, and to remind himself that people of all sorts were moving about her, and that he too might come there to skate. He walked down, for a long while avoiding looking at her as at the sun, but seeing her, as one does the sun, without looking.
Он узнал, что она тут, по радости и страху, охватившим его сердце. Она стояла, разговаривая с дамой, на противоположном конце катка. Ничего, казалось, не было особенного ни в ее одежде, ни в ее позе; но для Левина так же легко было узнать ее в этой толпе, как розан в крапиве. Всё освещалось ею. Она была улыбка, озарявшая всё вокруг. «Неужели я могу сойти туда на лед, подойти к ней?» подумал он. Место, где она была, показалось ему недоступною святыней, и была минута, что он чуть не ушел: так страшно ему стало. Ему нужно было сделать усилие над собой и рассудить, что около нее ходят всякого рода люди, что и сам он мог прийти туда кататься на коньках. Он сошел вниз, избегая подолгу смотреть на нее, как на солнце, но он видел ее, как солнце, и не глядя.
On that day of the week and at that time of day people of one set, all acquainted with one another, used to meet on the ice. There were crack skaters there, showing off their skill, and learners clinging to chairs with timid, awkward movements, boys, and elderly people skating with hygienic motives. They seemed to Levin an elect band of blissful beings because they were here, near her. All the skaters, it seemed, with perfect self-possession, skated towards her, skated by her, even spoke to her, and were happy, quite apart from her, enjoying the capital ice and the fine weather.
На льду собирались в этот день недели и в эту пору дня люди одного кружка, все знакомые между собою. Были тут и мастера кататься, щеголявшие искусством, и учившиеся за креслами, с робкими неловкими движениями, и мальчики, и старые люди, катавшиеся для гигиенических целей; все казались Левину избранными счастливцами, потому что они были тут, вблизи от нее. Все катавшиеся, казалось, совершенно равнодушно обгоняли, догоняли ее, даже говорили с ней и совершенно независимо от нее веселились, пользуясь отличным льдом и хорошею погодой.
Nikolay Shtcherbatsky, Kitty’s cousin, in a short jacket and tight trousers, was sitting on a garden seat with his skates on. Seeing Levin, he shouted to him:
Николай Щербацкий, двоюродный брат Кити, в коротенькой жакетке и узких панталонах, сидел с коньками на ногах на скамейке и, увидав Левина, закричал ему:
“Ah, the first skater in Russia! Been here long? First-rate ice—do put your skates on.”
— А, первый русский конькобежец! Давно ли? Отличный лед, надевайте же коньки.
“I haven’t got my skates,” Levin answered, marveling at this boldness and ease in her presence, and not for one second losing sight of her, though he did not look at her. He felt as though the sun were coming near him. She was in a corner, and turning out her slender feet in their high boots with obvious timidity, she skated towards him. A boy in Russian dress, desperately waving his arms and bowed down to the ground, overtook her. She skated a little uncertainly; taking her hands out of the little muff that hung on a cord, she held them ready for emergency, and looking towards Levin, whom she had recognized, she smiled at him, and at her own fears. When she had got round the turn, she gave herself a push off with one foot, and skated straight up to Shtcherbatsky. Clutching at his arm, she nodded smiling to Levin. She was more splendid than he had imagined her.
— У меня и коньков нет, — отвечал Левин, удивляясь этой смелости и развязности в ее присутствии и ни на секунду не теряя ее из вида, хотя и не глядел на нее. Он чувствовал, что солнце приближалось к нему. Она была на угле и, тупо поставив узкие ножки в высоких ботинках, видимо робея, катилась к нему. Отчаянно махавший руками и пригибавшийся к земле мальчик в русском платье обгонял ее. Она катилась не совсем твердо; вынув руки из маленькой муфты, висевшей о на снурке, она держала их наготове и, глядя на Левина, которого она узнала, улыбалась ему и своему страху. Когда поворот кончился, она дала себе толчок упругою ножкой и подкатилась прямо к Щербацкому; и, ухватившись за него рукой, улыбаясь кивнула Левину. Она была прекраснее, чем он воображал ее.
When he thought of her, he could call up a vivid picture of her to himself, especially the charm of that little fair head, so freely set on the shapely girlish shoulders, and so full of childish brightness and good humor. The childishness of her expression, together with the delicate beauty of her figure, made up her special charm, and that he fully realized. But what always struck him in her as something unlooked for, was the expression of her eyes, soft, serene, and truthful, and above all, her smile, which always transported Levin to an enchanted world, where he felt himself softened and tender, as he remembered himself in some days of his early childhood.
Когда он думал о ней, он мог себе живо представить ее всю, в особенности прелесть этой, с выражением детской ясности и доброты, небольшой белокурой головки, так свободно поставленной на статных девичьих плечах. Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана составляли ее особенную прелесть, которую он хорошо помнил: но, что всегда, как неожиданность, поражало в ней, это было выражение ее глаз, кротких, спокойных и правдивых, и в особенности ее улыбка, всегда переносившая Левина в волшебный мир, где он чувствовал себя умиленным и смягченным, каким он мог запомнить себя в редкие дни своего раннего детства.
“Have you been here long?” she said, giving him her hand. “Thank you,” she added, as he picked up the handkerchief that had fallen out of her muff.
— Давно ли вы здесь? — сказала она, подавая ему руку. — Благодарствуйте, — прибавила она, когда он поднял платок, выпавший из ее муфты.
“I? I’ve not long ... yesterday ... I mean today ... I arrived,” answered Levin, in his emotion not at once understanding her question. “I was meaning to come and see you,” he said; and then, recollecting with what intention he was trying to see her, he was promptly overcome with confusion and blushed. “I didn’t know you could skate, and skate so well.”
— Я? я недавно, я вчера... нынче то есть... приехал, — отвечал Левин, не вдруг от волнения поняв ее вопрос. — Я хотел к вам ехать, — сказал он и тотчас же, вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. — Я не знал, что вы катаетесь на коньках, и прекрасно катаетесь.
She looked at him earnestly, as though wishing to make out the cause of his confusion.
Она внимательно посмотрела на него, как бы желая понять причину его смущения.
“Your praise is worth having. The tradition is kept up here that you are the best of skaters,” she said, with her little black-gloved hand brushing a grain of hoarfrost off her muff.
— Вашу похвалу надо ценить. Здесь сохранились предания, что вы лучший конькобежец, — сказала она, стряхивая маленькою ручкой в черной перчатке иглы инея, упавшие на муфту.
“Yes, I used once to skate with passion; I wanted to reach perfection.”
— Да, я когда-то со страстью катался; мне хотелось дойти до совершенства.
“You do everything with passion, I think,” she said smiling. “I should so like to see how you skate. Put on skates, and let us skate together.”
— Вы всё, кажется, делаете со страстью, — сказала она улыбаясь. — Мне так хочется посмотреть, как вы катаетесь. Надевайте же коньки, и давайте кататься вместе.
“Skate together! Can that be possible?” thought Levin, gazing at her.
«Кататься вместе! Неужели это возможно?» думал Левин, глядя на нее.
“I’ll put them on directly,” he said.
— Сейчас надену, — сказал он.
And he went off to get skates.
И он пошел надевать коньки.
“It’s a long while since we’ve seen you here, sir,” said the attendant, supporting his foot, and screwing on the heel of the skate. “Except you, there’s none of the gentlemen first-rate skaters. Will that be all right?” said he, tightening the strap.
— Давно не бывали у нас, сударь, — говорил катальщик, поддерживая ногу и навинчивая каблук. — После вас никого из господ мастеров нету. Хорошо ли так будет? — говорил он, натягивая ремень.
“Oh, yes, yes; make haste, please,” answered Levin, with difficulty restraining the smile of rapture which would overspread his face. “Yes,” he thought, “this now is life, this is happiness! Together, she said; let us skate together! Speak to her now? But that’s just why I’m afraid to speak—because I’m happy now, happy in hope, anyway.... And then?... But I must! I must! I must! Away with weakness!”
— Хорошо, хорошо, поскорей, пожалуйста, — отвечал Левин, с трудом удерживая улыбку счастья, выступавшую невольно на его лице. «Да, — думал он, — вот это жизнь, вот это счастье! Вместе, сказала она, давайте кататься вместе. Сказать ей теперь? Но ведь я оттого и боюсь сказать, что теперь я счастлив, счастлив хоть надеждой... А тогда?... Но надо же! надо, надо! Прочь слабость!»
Levin rose to his feet, took off his overcoat, and scurrying over the rough ice round the hut, came out on the smooth ice and skated without effort, as it were, by simple exercise of will, increasing and slackening speed and turning his course. He approached with timidity, but again her smile reassured him.
Левин стал на ноги, снял пальто и, разбежавшись по шершавому у домика льду, выбежал на гладкий лед и покатился без усилия, как будто одною своею волей убыстряя, укорачивая и направляя бег. Он приблизился к ней с робостью, но опять ее улыбка успокоила его.
She gave him her hand, and they set off side by side, going faster and faster, and the more rapidly they moved the more tightly she grasped his hand.
Она подала ему руку, и они пошли рядом, прибавляя хода, и, чем быстрее, тем крепче она сжимала его руку.
“With you I should soon learn; I somehow feel confidence in you,” she said to him.
— С вами я бы скорее выучилась, я почему-то уверена в вас, — сказала она ему.
“And I have confidence in myself when you are leaning on me,” he said, but was at once panic-stricken at what he had said, and blushed. And indeed, no sooner had he uttered these words, when all at once, like the sun going behind a cloud, her face lost all its friendliness, and Levin detected the familiar change in her expression that denoted the working of thought; a crease showed on her smooth brow.
— И я уверен в себе, когда вы опираетесь на меня, — сказал он, но тотчас же испугался того, чтò сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес эти слова, вдруг, как солнце зашло за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.
“Is there anything troubling you?—though I’ve no right to ask such a question,” he added hurriedly.
— У вас нет ничего неприятного? Впрочем, я не имею права спрашивать, — быстро проговорил он.
“Oh, why so?... No, I have nothing to trouble me,” she responded coldly; and she added immediately: “You haven’t seen Mlle. Linon, have you?”
— Отчего же?... Нет, у меня ничего нет неприятного, — отвечала она холодно и тотчас же прибавила: — Вы не видели М-llе Linon?
“Go and speak to her, she likes you so much.”
— Подите к ней, она так вас любит.
“What’s wrong? I have offended her. Lord help me!” thought Levin, and he flew towards the old Frenchwoman with the gray ringlets, who was sitting on a bench. Smiling and showing her false teeth, she greeted him as an old friend.
«Что это? Я огорчил ее. Господи, помоги мне!» подумал Левин и побежал к старой Француженке с седыми букольками, сидевшей на скамейке. Улыбаясь и выставляя свои фальшивые зубы, она встретила его, как старого друга.
“Yes, you see we’re growing up,” she said to him, glancing towards Kitty, “and growing old. Tiny bear has grown big now!” pursued the Frenchwoman, laughing, and she reminded him of his joke about the three young ladies whom he had compared to the three bears in the English nursery tale. “Do you remember that’s what you used to call them?”
— Да, вот растем, — сказала она ему, указывая главами на Кити, — и стареем. Tiny bear уже стал большой! — продолжала Француженка смеясь и напомнила ему его шутку о трех барышнях, которых он называл тремя медведями из английской сказки. — Помните, вы бывало так говорили?
He remembered absolutely nothing, but she had been laughing at the joke for ten years now, and was fond of it.
Он решительно не помнил этого, но она уже лет десять смеялась этой шутке и любила ее.
“Now, go and skate, go and skate. Our Kitty has learned to skate nicely, hasn’t she?”
— Ну, идите, идите кататься. А хорошо стала кататься наша Кити, не правда ли?
When Levin darted up to Kitty her face was no longer stern; her eyes looked at him with the same sincerity and friendliness, but Levin fancied that in her friendliness there was a certain note of deliberate composure. And he felt depressed. After talking a little of her old governess and her peculiarities, she questioned him about his life.
Когда Левин опять подбежал к Кити, лицо ее уже было не строго, глаза смотрели так же правдиво и ласково, но Левину показалось, что в ласковости ее был особенный, умышленно-спокойный тон. И ему стало грустно. Поговорив о своей старой гувернантке, о ее странностях, она спросила его о его жизни.
“Surely you must be dull in the country in the winter, aren’t you?” she said.
— Неужели вам не скучно зимою в деревне? — сказала она.
“No, I’m not dull, I am very busy,” he said, feeling that she was holding him in check by her composed tone, which he would not have the force to break through, just as it had been at the beginning of the winter.
— Нет, не скучно, я очень занят, — сказал он, чувствуя, что она подчиняет его своему спокойному тону, из которого он не в силах будет выйти, так же, как это было в начале зимы.
“Are you going to stay in town long?” Kitty questioned him.
— Вы надолго приехали? — спросила его Кити.
“I don’t know,” he answered, not thinking of what he was saying. The thought that if he were held in check by her tone of quiet friendliness he would end by going back again without deciding anything came into his mind, and he resolved to make a struggle against it.
— Я не знаю, — отвечал он, не думая о том, что говорит. Мысль о том, что если он поддастся этому ее тону спокойной дружбы, то он опять уедет ничего не решив, пришла ему, и он решился возмутиться.
“How is it you don’t know?”
— Как не знаете?
“I don’t know. It depends upon you,” he said, and was immediately horror-stricken at his own words.
— Не знаю. Это от вас зависит, — сказал он и тотчас же ужаснулся своим словам.
Whether it was that she had heard his words, or that she did not want to hear them, she made a sort of stumble, twice struck out, and hurriedly skated away from him. She skated up to Mlle. Linon, said something to her, and went towards the pavilion where the ladies took off their skates.
Не слыхала ли она его слов или не хотела слышать, но она как бы спотыкнулась, два раза стукнув ножкой, и поспешно покатилась прочь от него. Она подкатилась к М-llе Linon, что-то сказала ей и направилась к домику, где дамы снимали коньки.
“My God! what have I done! Merciful God! help me, guide me,” said Levin, praying inwardly, and at the same time, feeling a need of violent exercise, he skated about describing inner and outer circles.
«Боже мой, что я сделал! Господи Боже мой! Помоги мне, научи меня», говорил Левин, молясь и вместе с тем чувствуя потребность сильного движения, разбегаясь и выписывая внешние и внутренние круги.
At that moment one of the young men, the best of the skaters of the day, came out of the coffee-house in his skates, with a cigarette in his mouth. Taking a run, he dashed down the steps in his skates, crashing and bounding up and down. He flew down, and without even changing the position of his hands, skated away over the ice.
В это время один из молодых людей, лучший из новых конькобежцев, с папироской во рту, в коньках, вышел из кофейной и, разбежавшись, пустился на коньках вниз по ступеням, громыхая и подпрыгивая. Он влетел вниз и, не изменив даже свободного положения рук, покатился по льду.
“Ah, that’s a new trick!” said Levin, and he promptly ran up to the top to do this new trick.
— Ах, это новая штука! — сказал Левин и тотчас же побежал наверх, чтобы сделать эту новую штуку.
“Don’t break your neck! it needs practice!” Nikolay Shtcherbatsky shouted after him.
— Не убейтесь, надо привычку! — крикнул ему Николай Щербацкий.
Levin went to the steps, took a run from above as best he could, and dashed down, preserving his balance in this unwonted movement with his hands. On the last step he stumbled, but barely touching the ice with his hand, with a violent effort recovered himself, and skated off, laughing. “How splendid, how nice he is!” Kitty was thinking at that time, as she came out of the pavilion with Mlle. Linon, and looked towards him with a smile of quiet affection, as though he were a favorite brother. “And can it be my fault, can I have done anything wrong? They talk of flirtation. I know it’s not he that I love; but still I am happy with him, and he’s so jolly. Only, why did he say that?...” she mused.
Левин вошел на приступки, разбежался сверху сколько мог и пустился вниз, удерживая в непривычном движении равновесие руками. На последней ступени он зацепился, но, чуть дотронувшись до льда рукой, сделал сильное движение, справился и смеясь покатился дальше. «Славный, милый», подумала Кити в это время, выходя из домика с М-11е Linon и глядя на него с улыбкой тихой ласки, как на любимого брата. «И неужели я виновата, неужели я сделала что-нибудь дурное? Они говорят: кокетство. Я знаю, что я люблю не его; но мне всё-таки весело с ним, и он такой славный. Только зачем он это сказал?...» думала она.
Catching sight of Kitty going away, and her mother meeting her at the steps, Levin, flushed from his rapid exercise, stood still and pondered a minute. He took off his skates, and overtook the mother and daughter at the entrance of the gardens.
Увидав уходившую Кити и мать, встречавшую ее на ступеньках, Левин, раскрасневшийся после быстрого движения, остановился и задумался. Он снял коньки и догнал у выхода сада мать с дочерью.
“Delighted to see you,” said Princess Shtcherbatskaya. “On Thursdays we are home, as always.”
— Очень рада вас видеть, — сказала княгиня. — Четверги, как всегда, мы принимаем.
“Today, then?”
— Стало быть, нынче?
“We shall be pleased to see you,” the princess said stiffly.
— Очень рады будем видеть вас, — сухо сказала княгиня.
This stiffness hurt Kitty, and she could not resist the desire to smooth over her mother’s coldness. She turned her head, and with a smile said:
Сухость эта огорчила Кити, и она не могла удержаться от желания загладить холодность матери. Она повернула голову и с улыбкой проговорила:
“Good-bye till this evening.”
— До свидания.
At that moment Stepan Arkadyevitch, his hat cocked on one side, with beaming face and eyes, strode into the garden like a conquering hero. But as he approached his mother-in-law, he responded in a mournful and crestfallen tone to her inquiries about Dolly’s health. After a little subdued and dejected conversation with his mother-in-law, he threw out his chest again, and put his arm in Levin’s.
В это время Степан Аркадьич, со шляпой на боку, блестя лицом и глазами, веселым победителем входил в сад. Но, подойдя к теще, он с грустным, виноватым лицом отвечал на ее вопросы о здоровье Долли. Поговорив тихо и уныло с тещей, он выпрямил грудь и взял под руку Левина.
“Well, shall we set off?” he asked. “I’ve been thinking about you all this time, and I’m very, very glad you’ve come,” he said, looking him in the face with a significant air.
— Ну что ж, едем? — спросил он. — Я всё о тебе думал, и я очень рад, что ты приехал, — сказал он, с значительным видом глядя ему в глаза.
“Yes, come along,” answered Levin in ecstasy, hearing unceasingly the sound of that voice saying, “Good-bye till this evening,” and seeing the smile with which it was said.
— Едем, едем, — отвечал счастливый Левин, не перестававший слышать звук голоса, сказавший: «до свидания», и видеть улыбку, с которою это было сказано.
“To the England or the Hermitage?”
— В «Англию», или в «Эрмитаж»?
“I don’t mind which.”
— Мне всё равно.
“All right, then, the England,” said Stepan Arkadyevitch, selecting that restaurant because he owed more there than at the Hermitage, and consequently considered it mean to avoid it. “Have you got a sledge? That’s first-rate, for I sent my carriage home.”
— Ну, в «Англию», — сказал Степан Аркадьич, выбрав «Англию» потому, что там он, в «Англии», был более должен, чем в «Эрмитаже». Он потому считал нехорошим избегать этой гостиницы. — У тебя есть извозчик? Ну и прекрасно, а то я отпустил карету.
The friends hardly spoke all the way. Levin was wondering what that change in Kitty’s expression had meant, and alternately assuring himself that there was hope, and falling into despair, seeing clearly that his hopes were insane, and yet all the while he felt himself quite another man, utterly unlike what he had been before her smile and those words, “Good-bye till this evening.”
Всю дорогу приятели молчали. Левин думал о том, что означала эта перемена выражения на лице Кити, и то уверял себя, что есть надежда, то приходил в отчаяние и ясно видел, что его надежда безумна, а между тем чувствовал себя совсем другим человеком, не похожим на того, каким он был до ее улыбки и слов: до свидания.
Stepan Arkadyevitch was absorbed during the drive in composing the menu of the dinner.
Степан Аркадьич дорогой сочинял меню обеда.
“You like turbot, don’t you?” he said to Levin as they were arriving.
— Ты ведь любишь тюрбо? — сказал он Левину, подъезжая.
“Eh?” responded Levin. “Turbot? Yes, I’m awfully fond of turbot.”
— Что? — переспросил Левин. — Тюрбо? Да, я ужасно люблю тюрбо.