When Levin went into the restaurant with Oblonsky, he could not help noticing a certain peculiarity of expression, as it were, a restrained radiance, about the face and whole figure of Stepan Arkadyevitch. Oblonsky took off his overcoat, and with his hat over one ear walked into the dining-room, giving directions to the Tatar waiters, who were clustered about him in evening coats, bearing napkins. Bowing to right and left to the people he met, and here as everywhere joyously greeting acquaintances, he went up to the sideboard for a preliminary appetizer of fish and vodka, and said to the painted Frenchwoman decked in ribbons, lace, and ringlets, behind the counter, something so amusing that even that Frenchwoman was moved to genuine laughter. Levin for his part refrained from taking any vodka simply because he felt such a loathing of that Frenchwoman, all made up, it seemed, of false hair, poudre de riz, and vinaigre de toilette. He made haste to move away from her, as from a dirty place. His whole soul was filled with memories of Kitty, and there was a smile of triumph and happiness shining in his eyes.
Когда Левин вошел с Облонским в гостиницу, он не мог не заметить некоторой особенности выражения, как бы сдержанного сияния, на лице и во всей фигуре Степана Аркадьича. Облонский снял пальто и со шляпой набекрень прошел в столовую, отдавая приказания липнувшим к нему Татарам во фраках и с салфетками. Кланяясь направо и налево нашедшимся и тут, как везде, радостно встречавшим его знакомым, он подошел к буфету, закусил водку рыбкой, и что-то такое сказал раскрашенной, в ленточках, кружевах и завитушках Француженке, сидевшей за конторкой, что даже эта Француженка искренно засмеялась. Левин же только оттого не выпил водки, что ему оскорбительна была эта Француженка, вся составленная, казалось, из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de toilette. Он, как от грязного места, поспешно отошел от нее. Вся душа его была переполнена воспоминанием о Кити, и в глазах его светилась улыбка торжества и счастия.
“This way, your excellency, please. Your excellency won’t be disturbed here,” said a particularly pertinacious, white-headed old Tatar with immense hips and coat-tails gaping widely behind. “Walk in, your excellency,” he said to Levin; by way of showing his respect to Stepan Arkadyevitch, being attentive to his guest as well.
— Сюда, ваше сиятельство, пожалуйте, здесь не обеспокоят ваше сиятельство, — говорил особенно липнувший старый, белесый Татарин с широким тазом и расходившимися над ним фалдами фрака. — Пожалуйте, ваше сиятельство, — говорил он Левину, в знак почтения к Степану Аркадьичу ухаживая и за его гостем.
Instantly flinging a fresh cloth over the round table under the bronze chandelier, though it already had a table cloth on it, he pushed up velvet chairs, and came to a standstill before Stepan Arkadyevitch with a napkin and a bill of fare in his hands, awaiting his commands.
Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый стол под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и остановился перед Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в руках, ожидая приказаний.
“If you prefer it, your excellency, a private room will be free directly; Prince Golistin with a lady. Fresh oysters have come in.”
— Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас опростается: князь Голицын с дамой. Устрицы свежие получены.
“Ah! oysters.”
— А! устрицы.
Stepan Arkadyevitch became thoughtful.
Степан Аркадьич задумался.
“How if we were to change our program, Levin?” he said, keeping his finger on the bill of fare. And his face expressed serious hesitation. “Are the oysters good? Mind now.”
— Не изменить ли план, Левин? — сказал он, остановив палец на карте. И лицо его выражало серьезное недоумение. — Хороши ли устрицы? Ты смотри.
“They’re Flensburg, your excellency. We’ve no Ostend.”
— Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.
“Flensburg will do, but are they fresh?”
— Фленсбургские-то фленсбургские, да свежи ли?
“Only arrived yesterday.”
— Вчера получены-с.
“Well, then, how if we were to begin with oysters, and so change the whole program? Eh?”
— Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?
“It’s all the same to me. I should like cabbage soup and porridge better than anything; but of course there’s nothing like that here.”
— Мне всё равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.
“Porridge à la Russe, your honor would like?” said the Tatar, bending down to Levin, like a nurse speaking to a child.
— Каша а ла рюсс, прикажете? — сказал Татарин, как няня над ребенком, нагибаясь над Левиным.
“No, joking apart, whatever you choose is sure to be good. I’ve been skating, and I’m hungry. And don’t imagine,” he added, detecting a look of dissatisfaction on Oblonsky’s face, “that I shan’t appreciate your choice. I am fond of good things.”
— Нет, без шуток, что ты выберешь, то и хорошо. Я побегал на коньках, и есть хочется. И не думай, — прибавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, — чтоб я не оценил твоего выбора. Я с удовольствием поем хорошо.
“I should hope so! After all, it’s one of the pleasures of life,” said Stepan Arkadyevitch. “Well, then, my friend, you give us two—or better say three—dozen oysters, clear soup with vegetables....”
— Еще бы! Что ни говори, это одно из удовольствий жизни, — сказал Степан Аркадьич. — Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало — три десятка, суп с кореньями....
“Printanière,” prompted the Tatar. But Stepan Arkadyevitch apparently did not care to allow him the satisfaction of giving the French names of the dishes.
— Прентаньер, — подхватил Татарин. Но Степан Аркадьич, видно, не хотел ему доставлять удовольствие называть по-французски кушанья.
“With vegetables in it, you know. Then turbot with thick sauce, then ... roast beef; and mind it’s good. Yes, and capons, perhaps, and then sweets.”
— С кореньями, знаешь? Потом тюрбо под густым соусом, потом.... ростбифу; да смотри, чтобы хорош был. Да каплунов, что ли, ну и консервов.
The Tatar, recollecting that it was Stepan Arkadyevitch’s way not to call the dishes by the names in the French bill of fare, did not repeat them after him, but could not resist rehearsing the whole menu to himself according to the bill:—“Soupe printanière, turbot, sauce Beaumarchais, poulard à l’estragon, macédoine de fruits ... etc.,” and then instantly, as though worked by springs, laying down one bound bill of fare, he took up another, the list of wines, and submitted it to Stepan Arkadyevitch.
Татарин, вспомнив манеру Степана Аркадьича не называть кушанья по французской карте, не повторял за ним, но доставил себе удовольствие повторить весь заказ по карте: «суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи....» и тотчас, как на пружинах, положив одну переплетенную карту и подхватив другую, карту вин, поднес ее Степану Аркадьичу.
“What shall we drink?”
— Что же пить будем?
“What you like, only not too much. Champagne,” said Levin.
— Я что хочешь, только немного, шампанское, — сказал Левин.
“What! to start with? You’re right though, I dare say. Do you like the white seal?”
— Как? сначала? А впрочем, правда, пожалуй. Ты любишь с белою печатью?
“Cachet blanc,” prompted the Tatar.
— Каше блан, — подхватил Татарин.
“Very well, then, give us that brand with the oysters, and then we’ll see.”
— Ну, так этой марки к устрицам подай, а там видно будет.
“Yes, sir. And what table wine?”
— Слушаю-с. Столового какого прикажете?
“You can give us Nuits. Oh, no, better the classic Chablis.”
— Нюи подай. Нет, уж лучше классический шабли.
“Yes, sir. And your cheese, your excellency?”
— Слушаю-с. Сыру вашего прикажете?
“Oh, yes, Parmesan. Or would you like another?”
— Ну да, пармезану. Или ты другой любишь?
“No, it’s all the same to me,” said Levin, unable to suppress a smile.
— Нет, мне всё равно, — не в силах удерживать улыбки говорил Левин.
And the Tatar ran off with flying coat-tails, and in five minutes darted in with a dish of opened oysters on mother-of-pearl shells, and a bottle between his fingers.
И Татарин с развевающимися фалдами побежал и через пять минут влетел с блюдом открытых на перламутровых раковинах устриц и с бутылкой между пальцами.
Stepan Arkadyevitch crushed the starchy napkin, tucked it into his waistcoat, and settling his arms comfortably, started on the oysters.
Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее себе за жилет и, положив покойно руки, взялся за устрицы.
“Not bad,” he said, stripping the oysters from the pearly shell with a silver fork, and swallowing them one after another. “Not bad,” he repeated, turning his dewy, brilliant eyes from Levin to the Tatar.
— А недурны, — говорил он, сдирая серебряною вилочкой с перламутровой раковины шлюпающих устриц и проглатывая их одну за другой. — Недурны, — повторял он, вскидывая влажные и блестящие глаза то на Левина, то на Татарина.
Levin ate the oysters indeed, though white bread and cheese would have pleased him better. But he was admiring Oblonsky. Even the Tatar, uncorking the bottle and pouring the sparkling wine into the delicate glasses, glanced at Stepan Arkadyevitch, and settled his white cravat with a perceptible smile of satisfaction.
Левин ел и устрицы, хотя белый хлеб с сыром был ему приятнее. Но он любовался на Облонского. Даже Татарин, отвинтивший пробку и разливавший игристое вино по разлатым тонким рюмкам, с заметною улыбкой удовольствия, поправляя свой белый галстук, поглядывал на Степана Аркадьича.
“You don’t care much for oysters, do you?” said Stepan Arkadyevitch, emptying his wine-glass, “or you’re worried about something. Eh?”
— А ты не очень любишь устрицы? — сказал Степан Аркадьич, выпивая свой бокал, — или ты озабочен? А?
He wanted Levin to be in good spirits. But it was not that Levin was not in good spirits; he was ill at ease. With what he had in his soul, he felt sore and uncomfortable in the restaurant, in the midst of private rooms where men were dining with ladies, in all this fuss and bustle; the surroundings of bronzes, looking-glasses, gas, and waiters—all of it was offensive to him. He was afraid of sullying what his soul was brimful of.
Ему хотелось, чтобы Левин был весел. Но Левин не то что был не весел, он был стеснен. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в трактире, между кабинетами, где обедали с дамами, среди этой беготни и суетни; эта обстановка бронз, зеркал, газа, Татар — всё это было ему оскорбительно. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.
“I? Yes, I am; but besides, all this bothers me,” he said. “You can’t conceive how queer it all seems to a country person like me, as queer as that gentleman’s nails I saw at your place....”
— Я? Да, я озабочен; но, кроме того, меня это всё стесняет, — сказал он. — Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, всё это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя...
“Yes, I saw how much interested you were in poor Grinevitch’s nails,” said Stepan Arkadyevitch, laughing.
— Да, я видел, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, — смеясь сказал Степан Аркадьич.
“It’s too much for me,” responded Levin. “Do try, now, and put yourself in my place, take the point of view of a country person. We in the country try to bring our hands into such a state as will be most convenient for working with. So we cut our nails; sometimes we turn up our sleeves. And here people purposely let their nails grow as long as they will, and link on small saucers by way of studs, so that they can do nothing with their hands.”
— Не могу, — отвечал Левин. — Ты постарайся, войди в в меня, стань на точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя было делать руками.
Stepan Arkadyevitch smiled gaily.
Степан Аркадьич весело улыбался.
“Oh, yes, that’s just a sign that he has no need to do coarse work. His work is with the mind....”
— Да, это признак того, что грубый труд ему не нужен. У него работает ум...
“Maybe. But still it’s queer to me, just as at this moment it seems queer to me that we country folks try to get our meals over as soon as we can, so as to be ready for our work, while here are we trying to drag out our meal as long as possible, and with that object eating oysters....”
— Может быть. Но всё-таки мне дико, так же, как мне дико теперь то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для этого едим устрицы....
“Why, of course,” objected Stepan Arkadyevitch. “But that’s just the aim of civilization—to make everything a source of enjoyment.”
— Ну, разумеется, — подхватил Степан Аркадьич. — Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение.
“Well, if that’s its aim, I’d rather be a savage.”
— Ну, если это цель, то я желал бы быть диким.
“And so you are a savage. All you Levins are savages.”
— Ты и так дик. Вы все Левины дики.
Levin sighed. He remembered his brother Nikolay, and felt ashamed and sore, and he scowled; but Oblonsky began speaking of a subject which at once drew his attention.
Левин вздохнул. Он вспомнил о брате Николае, и ему стало совестно и больно, и он нахмурился; но Облонский заговорил о таком предмете, который тотчас же отвлек его.
“Oh, I say, are you going tonight to our people, the Shtcherbatskys’, I mean?” he said, his eyes sparkling significantly as he pushed away the empty rough shells, and drew the cheese towards him.
— Ну что ж, поедешь нынче вечером к нашим, к Щербацким то есть? — сказал он, отодвигая пустые шершавые раковины, придвигая сыр и значительно блестя глазами.
“Yes, I shall certainly go,” replied Levin; “though I fancied the princess was not very warm in her invitation.”
— Да, я непременно поеду, — отвечал Левин. — Хотя мне показалось, что княгиня неохотно звала меня.
“What nonsense! That’s her manner.... Come, boy, the soup!... That’s her manner—grande dame,” said Stepan Arkadyevitch. “I’m coming, too, but I have to go to the Countess Bonina’s rehearsal. Come, isn’t it true that you’re a savage? How do you explain the sudden way in which you vanished from Moscow? The Shtcherbatskys were continually asking me about you, as though I ought to know. The only thing I know is that you always do what no one else does.”
— Что ты! Вздор какой! Это ее манера.... Ну давай же, братец, суп!... Это ее манера, grande dame, — сказал Степан Аркадьич. — Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Бониной надо. Ну как же ты не дик? Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня спрашивали о тебе беспрестанно, как будто я должен знать. А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.
“Yes,” said Levin, slowly and with emotion, “you’re right. I am a savage. Only, my savageness is not in having gone away, but in coming now. Now I have come....”
— Да, — сказал Левин медленно и взволнованно. — Ты прав, я дик. Но только дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я теперь приехал. Теперь я приехал...
“Oh, what a lucky fellow you are!” broke in Stepan Arkadyevitch, looking into Levin’s eyes.
— О какой ты счастливец! — подхватил Степан Аркадьич, глядя в глава Левину.
“‘I know a gallant steed by tokens sure, And by his eyes I know a youth in love,’” declaimed Stepan Arkadyevitch. “Everything is before you.”
— Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, — продекламировал Степан Аркадьич. — У тебя всё впереди.
“Why, is it over for you already?”
— А у тебя разве уж назади?
“No; not over exactly, but the future is yours, and the present is mine, and the present—well, it’s not all that it might be.”
— Нет, хоть не назади, но у тебя будущее, а у меня настоящее — так, в пересыпочку.
“Oh, things go wrong. But I don’t want to talk of myself, and besides I can’t explain it all,” said Stepan Arkadyevitch. “Well, why have you come to Moscow, then?... Hi! take away!” he called to the Tatar.
— Да нехорошо. Ну, да я о себе не хочу говорить, и к тому же объяснить всего нельзя, — сказал Степан Аркадьич. — Так ты зачем же приехал в Москву?... Эй, принимай! — крикнул он Татарину.
“You guess?” responded Levin, his eyes like deep wells of light fixed on Stepan Arkadyevitch.
— Ты догадываешься? — отвечал Левин, не спуская со Степана Аркадьича своих в глубине светящихся глаз.
“I guess, but I can’t be the first to talk about it. You can see by that whether I guess right or wrong,” said Stepan Arkadyevitch, gazing at Levin with a subtle smile.
— Догадываюсь, но не могу начать говорить об этом. Уж поэтому ты можешь видеть, верно или не верно я догадываюсь, — сказал Степан Аркадьич, с тонкою улыбкой глядя на Левина.
“Well, and what have you to say to me?” said Levin in a quivering voice, feeling that all the muscles of his face were quivering too. “How do you look at the question?”
— Ну что же ты скажешь мне? — сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя, что на лице его дрожат все мускулы. — Как ты смотришь на это?
Stepan Arkadyevitch slowly emptied his glass of Chablis, never taking his eyes off Levin.
Степан Аркадьич медленно выпил свой стакан шабли, не спуская глаз с Левина.
“I?” said Stepan Arkadyevitch, “there’s nothing I desire so much as that—nothing! It would be the best thing that could be.”
— Я? — сказал Степан Аркадьич, — я ничего так не желал бы, как этого, ничего. Это лучшее, что могло бы быть.
“But you’re not making a mistake? You know what we’re speaking of?” said Levin, piercing him with his eyes. “You think it’s possible?”
— Но ты не ошибаешься? Ты знаешь, о чем мы говорим? — проговорил Левин, впиваясь глазами в своего собеседника. — Ты думаешь, что это возможно?
“I think it’s possible. Why not possible?”
— Думаю, что возможно. Отчего же невозможно?
“No! do you really think it’s possible? No, tell me all you think! Oh, but if ... if refusal’s in store for me!... Indeed I feel sure....”
— Нет, ты точно думаешь, что это возможно? Нет, ты скажи всё, что ты думаешь! Ну, а если, если меня ждет отказ?... И я даже уверен....
“Why should you think that?” said Stepan Arkadyevitch, smiling at his excitement.
— Отчего же ты это думаешь? — улыбаясь на его волнение, сказал Степан Аркадьич.
“It seems so to me sometimes. That will be awful for me, and for her too.”
— Так мне иногда кажется. Ведь это будет ужасно и для меня и для нее.
“Oh, well, anyway there’s nothing awful in it for a girl. Every girl’s proud of an offer.”
— Ну, во всяком случае для девушки тут ничего ужасного нет. Всякая девушка гордится предложением.
“Yes, every girl, but not she.”
— Да, всякая девушка, но не она.
Stepan Arkadyevitch smiled. He so well knew that feeling of Levin’s, that for him all the girls in the world were divided into two classes: one class—all the girls in the world except her, and those girls with all sorts of human weaknesses, and very ordinary girls: the other class—she alone, having no weaknesses of any sort and higher than all humanity.
Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт — это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт — она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого.
“Stay, take some sauce,” he said, holding back Levin’s hand as it pushed away the sauce.
— Постой, соуса возьми, — сказал он, удерживая руку Левина, который отталкивал от себя соус.
Levin obediently helped himself to sauce, but would not let Stepan Arkadyevitch go on with his dinner.
Левин покорно положил себе соуса, но не дал есть Степану Аркадьичу.
“No, stop a minute, stop a minute,” he said. “You must understand that it’s a question of life and death for me. I have never spoken to anyone of this. And there’s no one I could speak of it to, except you. You know we’re utterly unlike each other, different tastes and views and everything; but I know you’re fond of me and understand me, and that’s why I like you awfully. But for God’s sake, be quite straightforward with me.”
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем не говорил об этом. И ни с кем я не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
“I tell you what I think,” said Stepan Arkadyevitch, smiling. “But I’ll say more: my wife is a wonderful woman....” Stepan Arkadyevitch sighed, remembering his position with his wife, and, after a moment’s silence, resumed—“She has a gift of foreseeing things. She sees right through people; but that’s not all; she knows what will come to pass, especially in the way of marriages. She foretold, for instance, that Princess Shahovskaya would marry Brenteln. No one would believe it, but it came to pass. And she’s on your side.”
— Я тебе говорю, чтò я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина.... — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
“How do you mean?”
— То есть как?
“It’s not only that she likes you—she says that Kitty is certain to be your wife.”
— Так, что она мало того что любит тебя, — она говорит, что Кити будет твоею женой непременно.
At these words Levin’s face suddenly lighted up with a smile, a smile not far from tears of emotion.
При этих словах лицо Левина вдруг просияло улыбкой, тою, которая близка к слезам умиления.
“She says that!” cried Levin. “I always said she was exquisite, your wife. There, that’s enough, enough said about it,” he said, getting up from his seat.
— Она это говорит! — вскрикнул Левин. — Я всегда говорил, что она прелесть, твоя жена. Ну и довольно, довольно об этом говорить, — сказал он, вставая с места.
“All right, but do sit down.”
— Хорошо, но садись же.
But Levin could not sit down. He walked with his firm tread twice up and down the little cage of a room, blinked his eyelids that his tears might not fall, and only then sat down to the table.
Но Левин не мог сидеть. Он прошелся два раза своими твердыми шагами по клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез, и тогда только сел опять за стол.
“You must understand,” said he, “it’s not love. I’ve been in love, but it’s not that. It’s not my feeling, but a sort of force outside me has taken possession of me. I went away, you see, because I made up my mind that it could never be, you understand, as a happiness that does not come on earth; but I’ve struggled with myself, I see there’s no living without it. And it must be settled.”
— Ты пойми, — сказал он, — что это не любовь. Я был влюблен, но это не то. Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной. Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь, как счастья, которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни. И надо решить...
“What did you go away for?”
— Для чего же ты уезжал?
“Ah, stop a minute! Ah, the thoughts that come crowding on one! The questions one must ask oneself! Listen. You can’t imagine what you’ve done for me by what you said. I’m so happy that I’ve become positively hateful; I’ve forgotten everything. I heard today that my brother Nikolay ... you know, he’s here ... I had even forgotten him. It seems to me that he’s happy too. It’s a sort of madness. But one thing’s awful.... Here, you’ve been married, you know the feeling ... it’s awful that we—old—with a past ... not of love, but of sins ... are brought all at once so near to a creature pure and innocent; it’s loathsome, and that’s why one can’t help feeling oneself unworthy.”
— Ах, постой! Ах, сколько мыслей! Сколько надо спросить! Послушай. Ты ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, чтò сказал. Я так счастлив, что даже гадок стал; я всё забыл. Я нынче узнал, что брат Николай... знаешь, он тут... я и про него забыл. Мне кажется, что и он счастлив. Это в роде сумасшествия. Но одно ужасно... Вот ты женился, ты знаешь это чувство... Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим... не любви, а грехов... вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.
“Oh, well, you’ve not many sins on your conscience.”
— Ну, у тебя грехов немного.
“Alas! all the same,” said Levin, “when with loathing I go over my life, I shudder and curse and bitterly regret it.... Yes.”
— Ах, всё-таки, — сказал Левин, — всё-таки, «с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь...» Да.
“What would you have? The world’s made so,” said Stepan Arkadyevitch.
— Что ж делать, так мир устроен, — сказал Степан Аркадьич.
“The one comfort is like that prayer, which I always liked: ‘Forgive me not according to my unworthiness, but according to Thy loving-kindness.’ That’s the only way she can forgive me.”
— Одно утешение, как в этой молитве, которую я всегда любил, что не по заслугам прости меня, а по милосердию. Так и она только простить может.