Levin emptied his glass, and they were silent for a while.
Левин выпил свой бокал, и они помолчали.
“There’s one other thing I ought to tell you. Do you know Vronsky?” Stepan Arkadyevitch asked Levin.
— Одно еще я тебе должен сказать. Ты знаешь Вронского? — спросил Степан Аркадьич Левина.
“No, I don’t. Why do you ask?”
— Нет, не знаю. Зачем ты спрашиваешь?
“Give us another bottle,” Stepan Arkadyevitch directed the Tatar, who was filling up their glasses and fidgeting round them just when he was not wanted.
— Подай другую, — обратился Степан Аркадьич к Татарину, доливавшему бокалы и вертевшемуся около них, именно когда его не нужно было. — Зачем мне знать Вронского?
“Why you ought to know Vronsky is that he’s one of your rivals.”
— А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.
“Who’s Vronsky?” said Levin, and his face was suddenly transformed from the look of childlike ecstasy which Oblonsky had just been admiring to an angry and unpleasant expression.
— Что такое Вронский? — сказал Левин, и лицо его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.
“Vronsky is one of the sons of Count Kirill Ivanovitch Vronsky, and one of the finest specimens of the gilded youth of Petersburg. I made his acquaintance in Tver when I was there on official business, and he came there for the levy of recruits. Fearfully rich, handsome, great connections, an aide-de-camp, and with all that a very nice, good-natured fellow. But he’s more than simply a good-natured fellow, as I’ve found out here—he’s a cultivated man, too, and very intelligent; he’s a man who’ll make his mark.”
— Вронский — это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем — очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.
Levin scowled and was dumb.
Левин хмурился и молчал.
“Well, he turned up here soon after you’d gone, and as I can see, he’s over head and ears in love with Kitty, and you know that her mother....”
— Ну-с, он появился здесь вскоре после тебя, и, как я понимаю, он по уши влюблен в Кити, и ты понимаешь, что мать....
“Excuse me, but I know nothing,” said Levin, frowning gloomily. And immediately he recollected his brother Nikolay and how hateful he was to have been able to forget him.
— Извини меня, но я не понимаю ничего, — сказал Левин, мрачно насупливаясь. И тотчас же он вспомнил о брате Николае и о том, как он гадок, что мог забыть о нем.
“You wait a bit, wait a bit,” said Stepan Arkadyevitch, smiling and touching his hand. “I’ve told you what I know, and I repeat that in this delicate and tender matter, as far as one can conjecture, I believe the chances are in your favor.”
— Ты постой, постой, — сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его руку. — Я тебе сказал то, что я знаю, и повторяю, что в этом тонком и нежном деле, сколько можно догадываться, мне кажется, шансы на твоей стороне.
Levin dropped back in his chair; his face was pale.
Левин откинулся назад на стул, лицо его было бледно.
“But I would advise you to settle the thing as soon as may be,” pursued Oblonsky, filling up his glass.
— Но я бы советовал тебе решить дело как можно скорее, — продолжал Облонский, доливая ему бокал.
“No, thanks, I can’t drink any more,” said Levin, pushing away his glass. “I shall be drunk.... Come, tell me how are you getting on?” he went on, obviously anxious to change the conversation.
— Нет, благодарствуй, я больше не могу пить, — сказал Левин, отодвигая свой бокал. — Я буду пьян... Ну, ты как поживаешь? — продолжал он, видимо желая переменить разговор.
“One word more: in any case I advise you to settle the question soon. Tonight I don’t advise you to speak,” said Stepan Arkadyevitch. “Go round tomorrow morning, make an offer in due form, and God bless you....”
— Еще слово: во всяком случае, советую решить вопрос скорее. Нынче не советую говорить, — сказал Степан Аркадьич. — Поезжай завтра утром, классически, делать предложение, и да благословит тебя Бог...
“Oh, do you still think of coming to me for some shooting? Come next spring, do,” said Levin.
— Что ж ты всё хотел на охоту ко мне приехать? Вот приезжай весной, — сказал Левин.
Now his whole soul was full of remorse that he had begun this conversation with Stepan Arkadyevitch. A feeling such as his was profaned by talk of the rivalry of some Petersburg officer, of the suppositions and the counsels of Stepan Arkadyevitch.
Теперь он всею душой раскаивался, что начал этот разговор со Степаном Аркадьичем. Его особенное чувство было осквернено разговором о конкурренции какого-то петербургского офицера, предположениями и советами Степана Аркадьича.
Stepan Arkadyevitch smiled. He knew what was passing in Levin’s soul.
Степан Аркадьич улыбнулся. Он понимал, что делалось в душе Левина.
“I’ll come some day,” he said. “But women, my boy, they’re the pivot everything turns upon. Things are in a bad way with me, very bad. And it’s all through women. Tell me frankly now,” he pursued, picking up a cigar and keeping one hand on his glass; “give me your advice.”
— Приеду когда-нибудь, — сказал он. — Да, брат, женщины, — это винт, на котором всё вертится. Вот и мое дело плохо, очень плохо. И всё от женщин. Ты мне скажи откровенно, — продолжал он, достав сигару и держась одною рукой зa бокал, — ты мне дай совет.
“Why, what is it?”
— Но в чем же?
“I’ll tell you. Suppose you’re married, you love your wife, but you’re fascinated by another woman....”
— Вот в чем. Положим, ты женат, ты любишь жену, но ты увлекся другою женщиной...
“Excuse me, but I’m absolutely unable to comprehend how ... just as I can’t comprehend how I could now, after my dinner, go straight to a baker’s shop and steal a roll.”
— Извини, но я решительно не понимаю этого, как бы... всё равно как не понимаю, как бы я теперь, наевшись, тут же пошел мимо калачной и украл бы калач.
Stepan Arkadyevitch’s eyes sparkled more than usual.
Глаза Степана Аркадьича блестели больше обыкновенного.
“Why not? A roll will sometimes smell so good one can’t resist it.”
— Отчего же? Калач иногда так пахнет, что не удержишься.
“Himmlisch ist’s, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber doch wenn’s nich gelungen Hatt’ ich auch recht hübsch Plaisir!”
Himmlisch ist’s, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber noch wenn’s nicht gelungen, Hatt’ich auch recht hübsch Plaisir!
As he said this, Stepan Arkadyevitch smiled subtly. Levin, too, could not help smiling.
Говоря это, Степан Аркадьич тонко улыбался. Левин тоже не мог не улыбнуться.
“Yes, but joking apart,” resumed Stepan Arkadyevitch, “you must understand that the woman is a sweet, gentle loving creature, poor and lonely, and has sacrificed everything. Now, when the thing’s done, don’t you see, can one possibly cast her off? Even supposing one parts from her, so as not to break up one’s family life, still, can one help feeling for her, setting her on her feet, softening her lot?”
— Да, но без шуток, — продолжал Облонский. — Ты пойми, что женщина, милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая и всем пожертвовала. Теперь, когда уже дело сделано, — ты пойми,— неужели бросить ее? Положим: расстаться, чтобы не разрушить семейную жизнь; но неужели не пожалеть ее, не устроить, не смягчить?
“Well, you must excuse me there. You know to me all women are divided into two classes ... at least no ... truer to say: there are women and there are ... I’ve never seen exquisite fallen beings, and I never shall see them, but such creatures as that painted Frenchwoman at the counter with the ringlets are vermin to my mind, and all fallen women are the same.”
— Ну, уж извини меня. Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта... то есть нет... вернее: есть женщины, и есть... Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная Француженка у конторки, с завитками, — это для меня гадины, и все падшие — такие же.
“But the Magdalen?”
— А Евангельская?
“Ah, drop that! Christ would never have said those words if He had known how they would be abused. Of all the Gospel those words are the only ones remembered. However, I’m not saying so much what I think, as what I feel. I have a loathing for fallen women. You’re afraid of spiders, and I of these vermin. Most likely you’ve not made a study of spiders and don’t know their character; and so it is with me.”
— Ах перестань! Христос никогда бы не сказал этих слов, если бы знал, как будут злоупотреблять ими. Изо всего Евангелия только и помнят эти слова. Впрочем, я говорю не то, что думаю, а то, что чувствую. Я имею отвращение к падшим женщинам. Ты пауков боишься, а я этих гадин. Ты ведь, наверно, не изучал пауков и не знаешь их нравов: так и я.
“It’s very well for you to talk like that; it’s very much like that gentleman in Dickens who used to fling all difficult questions over his right shoulder. But to deny the facts is no answer. What’s to be done—you tell me that, what’s to be done? Your wife gets older, while you’re full of life. Before you’ve time to look round, you feel that you can’t love your wife with love, however much you may esteem her. And then all at once love turns up, and you’re done for, done for,” Stepan Arkadyevitch said with weary despair.
— Хорошо тебе так говорить; это всё равно, как этот Диккенсовский господин который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные вопросы. Но отрицание факта — не ответ. Что ж делать, ты мне скажи, что делать? Жена стареется, а ты полн жизни. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал! — с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
Levin half smiled.
Левин усмехнулся.
“Yes, you’re done for,” resumed Oblonsky. “But what’s to be done?”
— Да, и пропал, — продолжал Облонский. — Но что же делать?
“Don’t steal rolls.”
— Не красть калачей.
Stepan Arkadyevitch laughed outright.
Степан Аркадьич рассмеялся.
“Oh, moralist! But you must understand, there are two women; one insists only on her rights, and those rights are your love, which you can’t give her; and the other sacrifices everything for you and asks for nothing. What are you to do? How are you to act? There’s a fearful tragedy in it.”
— О моралист! Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует. Что тебе делать? Как поступить? Тут страшная драма.
“If you care for my profession of faith as regards that, I’ll tell you that I don’t believe there was any tragedy about it. And this is why. To my mind, love ... both the sorts of love, which you remember Plato defines in his Banquet, served as the test of men. Some men only understand one sort, and some only the other. And those who only know the non-platonic love have no need to talk of tragedy. In such love there can be no sort of tragedy. ‘I’m much obliged for the gratification, my humble respects’—that’s all the tragedy. And in platonic love there can be no tragedy, because in that love all is clear and pure, because....”
— Если ты хочешь мою исповедь относительно этого, то я скажу тебе, что не верю, чтобы тут была драма. И вот почему. По моему, любовь... обе любви, которые, помнишь, Платон определяет в своем Пире, обе любви служат пробным камнем для людей. Одни люди понимают только одну, другие другую. И те, что понимают только неплатоническую любовь, напрасно говорят о драме. При такой любви не может быть никакой драмы. «Покорно вас благодарю зa удовольствие, мое почтенье», вот и вся драма. А для платонической любви не может быть драмы, потому что в такой любви всё ясно и чисто, потому что...
At that instant Levin recollected his own sins and the inner conflict he had lived through. And he added unexpectedly:
В эту минуту Левин вспомнил о своих грехах и о внутренней борьбе, которую он пережил. И он неожиданно прибавил:
“But perhaps you are right. Very likely ... I don’t know, I don’t know.”
— А впрочем, может быть, ты и прав. Очень может быть... Но я не знаю, решительно не знаю.
“It’s this, don’t you see,” said Stepan Arkadyevitch, “you’re very much all of a piece. That’s your strong point and your failing. You have a character that’s all of a piece, and you want the whole of life to be of a piece too—but that’s not how it is. You despise public official work because you want the reality to be invariably corresponding all the while with the aim—and that’s not how it is. You want a man’s work, too, always to have a defined aim, and love and family life always to be undivided—and that’s not how it is. All the variety, all the charm, all the beauty of life is made up of light and shadow.”
— Вот видишь ли, — сказал Степан Аркадьич, — ты очень цельный человек. Это твое качество и твой недостаток. Ты сам цельный характер и хочешь, чтобы вся жизнь слагалась из цельных явлений, а этого не бывает. Ты вот презираешь общественную служебную деятельность, потому что тебе хочется, чтобы дело постоянно соответствовало цели, а этого не бывает. Ты хочешь тоже, чтобы деятельность одного человека всегда имела цель, чтобы любовь и семейная жизнь всегда были одно. А этого не бывает. Всё разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света.
Levin sighed and made no reply. He was thinking of his own affairs, and did not hear Oblonsky.
Левин вздохнул и ничего не ответил. Он думал о своем и не слушал Облонского.
And suddenly both of them felt that though they were friends, though they had been dining and drinking together, which should have drawn them closer, yet each was thinking only of his own affairs, and they had nothing to do with one another. Oblonsky had more than once experienced this extreme sense of aloofness, instead of intimacy, coming on after dinner, and he knew what to do in such cases.
И вдруг они оба почувствовали, что хотя они и друзья, хотя они обедали вместе и пили вино, которое должно было бы еще более сблизить их, но что каждый думает только о своем, и одному до другого нет дела. Облонский уже не раз испытывал это случающееся после обеда крайнее раздвоение вместо сближения и знал, что надо делать в этих случаях.
“Bill!” he called, and he went into the next room where he promptly came across an aide-de-camp of his acquaintance and dropped into conversation with him about an actress and her protector. And at once in the conversation with the aide-de-camp Oblonsky had a sense of relaxation and relief after the conversation with Levin, which always put him to too great a mental and spiritual strain.
— Счет! — крикнул он и вышел в соседнюю залу, где тотчас же встретил знакомого адъютанта и вступил с ним в разговор об актрисе и ее содержателе. И тотчас же в разговоре с адъютантом Облонский почувствовал облегчение и отдохновение от разговора с Левиным, который вызывал его всегда на слишком большое умственное и душевное напряжение.
When the Tatar appeared with a bill for twenty-six roubles and odd kopecks, besides a tip for himself, Levin, who would another time have been horrified, like anyone from the country, at his share of fourteen roubles, did not notice it, paid, and set off homewards to dress and go to the Shtcherbatskys’ there to decide his fate.
Когда Татарин явился со счетом в двадцать шесть рублей с копейками и с дополнением на водку, Левин, которого в другое время, как деревенского жителя, привел бы в ужас счет на его долю в четырнадцать рублей, теперь не обратил внимания на это, расплатился и отправился домой, чтобы переодеться и ехать к Щербацким, где решится его судьба.