The young Princess Kitty Shtcherbatskaya was eighteen. It was the first winter that she had been out in the world. Her success in society had been greater than that of either of her elder sisters, and greater even than her mother had anticipated. To say nothing of the young men who danced at the Moscow balls being almost all in love with Kitty, two serious suitors had already this first winter made their appearance: Levin, and immediately after his departure, Count Vronsky.
Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее в свете были больше, чем обеих ее старших сестер, и больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский.
Levin’s appearance at the beginning of the winter, his frequent visits, and evident love for Kitty, had led to the first serious conversations between Kitty’s parents as to her future, and to disputes between them. The prince was on Levin’s side; he said he wished for nothing better for Kitty. The princess for her part, going round the question in the manner peculiar to women, maintained that Kitty was too young, that Levin had done nothing to prove that he had serious intentions, that Kitty felt no great attraction to him, and other side issues; but she did not state the principal point, which was that she looked for a better match for her daughter, and that Levin was not to her liking, and she did not understand him. When Levin had abruptly departed, the princess was delighted, and said to her husband triumphantly: “You see I was right.” When Vronsky appeared on the scene, she was still more delighted, confirmed in her opinion that Kitty was to make not simply a good, but a brilliant match.
Появление Левина в начале зимы, его частые посещения и явная любовь к Кити были поводом к первым серьезным разговорам между родителями Кити о ее будущности и к спорам между князем и княгинею. Князь был на стороне Левина, говорил, что он ничего не желает лучшего для Кити. Княгиня же, со свойственною женщинам привычкой обходить вопрос, говорила, что Кити слишком молода, что Левин ничем не показывает, что имеет серьезные намерения, что Кити не имеет к нему привязанности, и другие доводы; но не говорила главного, того, что она ждет лучшей партии для дочери, и что Левин несимпатичен ей, и что она не понимает его. Когда же Левин внезапно уехал, княгиня была рада и с торжеством говорила мужу: «видишь, я была права». Когда же появился Вронский, она еще более была рада, утвердившись в своем мнении, что Кити должна сделать не просто хорошую, но блестящую партию.
In the mother’s eyes there could be no comparison between Vronsky and Levin. She disliked in Levin his strange and uncompromising opinions and his shyness in society, founded, as she supposed, on his pride and his queer sort of life, as she considered it, absorbed in cattle and peasants. She did not very much like it that he, who was in love with her daughter, had kept coming to the house for six weeks, as though he were waiting for something, inspecting, as though he were afraid he might be doing them too great an honor by making an offer, and did not realize that a man, who continually visits at a house where there is a young unmarried girl, is bound to make his intentions clear. And suddenly, without doing so, he disappeared. “It’s as well he’s not attractive enough for Kitty to have fallen in love with him,” thought the mother.
Для матери не могло быть никакого сравнения между Вронским и Левиным. Матери не нравились в Левине и его странные и резкие суждения, и его неловкость в свете, основанная, как она полагала, на гордости, и его, по ее понятиям, дикая какая-то жизнь в деревне, с занятиями скотиной и мужиками; не нравилось очень и то, что он, влюбленный в ее дочь, ездил в дом полтора месяца, чего-то как будто ждал, высматривал, как будто боялся, не велика ли будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя в дом, где девушка невеста, надо было объясниться. И вдруг, не объяснившись, уехал. «Хорошо, что он так непривлекателен, что Кити не влюбилась в него», думала мать.
Vronsky satisfied all the mother’s desires. Very wealthy, clever, of aristocratic family, on the highroad to a brilliant career in the army and at court, and a fascinating man. Nothing better could be wished for.
Вронский удовлетворял всем желаниям матери. Очень богат, умен, знатен, на пути блестящей военно-придворной карьеры и обворожительный человек. Нельзя было ничего лучшего желать.
Vronsky openly flirted with Kitty at balls, danced with her, and came continually to the house, consequently there could be no doubt of the seriousness of his intentions. But, in spite of that, the mother had spent the whole of that winter in a state of terrible anxiety and agitation.
Вронский на балах явно ухаживал за Кити, танцовал с нею и ездил в дом, стало быть, нельзя было сомневаться в серьезности его намерений. Но, несмотря на то, мать всю эту зиму находилась в страшном беспокойстве и волнении.
Princess Shtcherbatskaya had herself been married thirty years ago, her aunt arranging the match. Her husband, about whom everything was well known beforehand, had come, looked at his future bride, and been looked at. The matchmaking aunt had ascertained and communicated their mutual impression. That impression had been favorable. Afterwards, on a day fixed beforehand, the expected offer was made to her parents, and accepted. All had passed very simply and easily. So it seemed, at least, to the princess. But over her own daughters she had felt how far from simple and easy is the business, apparently so commonplace, of marrying off one’s daughters. The panics that had been lived through, the thoughts that had been brooded over, the money that had been wasted, and the disputes with her husband over marrying the two elder girls, Darya and Natalia! Now, since the youngest had come out, she was going through the same terrors, the same doubts, and still more violent quarrels with her husband than she had over the elder girls. The old prince, like all fathers indeed, was exceedingly punctilious on the score of the honor and reputation of his daughters. He was irrationally jealous over his daughters, especially over Kitty, who was his favorite. At every turn he had scenes with the princess for compromising her daughter. The princess had grown accustomed to this already with her other daughters, but now she felt that there was more ground for the prince’s touchiness. She saw that of late years much was changed in the manners of society, that a mother’s duties had become still more difficult. She saw that girls of Kitty’s age formed some sort of clubs, went to some sort of lectures, mixed freely in men’s society; drove about the streets alone, many of them did not curtsey, and, what was the most important thing, all the girls were firmly convinced that to choose their husbands was their own affair, and not their parents’. “Marriages aren’t made nowadays as they used to be,” was thought and said by all these young girls, and even by their elders. But how marriages were made now, the princess could not learn from anyone. The French fashion—of the parents arranging their children’s future—was not accepted; it was condemned. The English fashion of the complete independence of girls was also not accepted, and not possible in Russian society. The Russian fashion of matchmaking by the offices of intermediate persons was for some reason considered unseemly; it was ridiculed by everyone, and by the princess herself. But how girls were to be married, and how parents were to marry them, no one knew. Everyone with whom the princess had chanced to discuss the matter said the same thing: “Mercy on us, it’s high time in our day to cast off all that old-fashioned business. It’s the young people have to marry; and not their parents; and so we ought to leave the young people to arrange it as they choose.” It was very easy for anyone to say that who had no daughters, but the princess realized that in the process of getting to know each other, her daughter might fall in love, and fall in love with someone who did not care to marry her or who was quite unfit to be her husband. And, however much it was instilled into the princess that in our times young people ought to arrange their lives for themselves, she was unable to believe it, just as she would have been unable to believe that, at any time whatever, the most suitable playthings for children five years old ought to be loaded pistols. And so the princess was more uneasy over Kitty than she had been over her elder sisters.
Сама княгиня вышла замуж тридцать лет тому назад, по сватовству тетушки. Жених, о котором было всё уже вперед известно, приехал, увидал невесту, и его увидали; сваха тетка узнала и передала взаимно произведенное впечатление; впечатление было хорошее; потом в назначенный день было сделано родителям и принято ожидаемое предложение. Всё произошло очень легко и просто. По крайней мере так казалось княгине. Но на своих дочерях она испытала, как не легко и не просто это, кажущееся обыкновенным, дело — выдавать дочерей замуж. Сколько страхов было пережито, сколько мыслей передумано, сколько денег потрачено, сколько столкновений с мужем при выдаче замуж старших двух, Дарьи и Натальи! Теперь, при вывозе меньшой, переживались те же страхи, те же сомнения и еще большие, чем из-за старших, ссоры с мужем. Старый князь, как и все отцы, был особенно щепетилен насчет чести и чистоты своих дочерей; он был неблагоразумно ревнив к дочерям, и особенно к Кити, которая была его любимица, и на каждом шагу делал сцены княгине зa то, что она компрометирует дочь. Княгиня привыкла к этому еще с первыми дочерьми, но теперь она чувствовала, что щепетильность князя имеет больше оснований. Она видела, что в последнее время многое изменилось в приемах общества, что обязанности матери стали еще труднее. Она видела, что сверстницы Кити составляли какие-то общества, отправлялись на какие-то курсы, свободно обращались с мужчинами, ездили одни по улицам, многие не приседали и, главное, были все твердо уверены, что выбрать себе мужа есть их дело, а не родителей. «Нынче уж так не выдают замуж, как прежде», думали и говорили все эти молодые девушки и все даже старые люди. Но как же нынче выдают замуж, княгиня ни от кого не могла узнать. Французский обычай — родителям решать судьбу детей — был не принят, осуждался. Английский обычай — совершенной свободы девушки — был тоже не принят и невозможен в русском обществе. Русский обычай сватовства считался чем-то безобразным, над ним смеялись все и сама княгиня. Но как надо выходить и выдавать замуж, никто не знал. Все, с кем княгине случалось толковать об этом, говорили ей одно: «Помилуйте, в наше время уж пора оставить эту старину. Ведь молодым людям в брак вступать, а не родителям; стало-быть, и надо оставить молодых людей устраиваться, как они знают». Но хорошо было говорить так тем, у кого не было дочерей; а княгиня понимала, что при сближении дочь могла влюбиться, и влюбиться в того, кто не захочет жениться, или в того, кто не годится в мужья. И сколько бы ни внушали княгине, что в наше время молодые люди сами должны устраивать свою судьбу, он не могла верить этому, как не могла бы верить тому, что в какое бы то ни было время для пятилетних детей самыми лучшими игрушками должны быть заряженные пистолеты. И потому княгиня беспокоилась с Кити больше, чем со старшими дочерьми.
Now she was afraid that Vronsky might confine himself to simply flirting with her daughter. She saw that her daughter was in love with him, but tried to comfort herself with the thought that he was an honorable man, and would not do this. But at the same time she knew how easy it is, with the freedom of manners of today, to turn a girl’s head, and how lightly men generally regard such a crime. The week before, Kitty had told her mother of a conversation she had with Vronsky during a mazurka. This conversation had partly reassured the princess; but perfectly at ease she could not be. Vronsky had told Kitty that both he and his brother were so used to obeying their mother that they never made up their minds to any important undertaking without consulting her. “And just now, I am impatiently awaiting my mother’s arrival from Petersburg, as peculiarly fortunate,” he told her.
Теперь она боялась, чтобы Вронский не ограничился одним ухаживаньем за ее дочерью. Она видела, что дочь уже влюблена в него, но утешала себя тем, что он честный человек и потому не сделает этого. Но вместе с тем она знала как с нынешнею свободой обращения легко вскружить голову девушки и как вообще мужчины легко смотрят на эту вину. На прошлой неделе Кити рассказала матери свой разговор во время мазурки с Вронским. Разговор этот отчасти успокоил княгиню; но совершенно спокойною она не могла быть. Вронский сказал Кити, что они, оба брата, так привыкли во всем подчиняться своей матери, что никогда не решатся предпринять что-нибудь важное, не посоветовавшись с нею. «И теперь я жду, как особенного счастья, приезда матушки из Петербурга», сказал он.
Kitty had repeated this without attaching any significance to the words. But her mother saw them in a different light. She knew that the old lady was expected from day to day, that she would be pleased at her son’s choice, and she felt it strange that he should not make his offer through fear of vexing his mother. However, she was so anxious for the marriage itself, and still more for relief from her fears, that she believed it was so. Bitter as it was for the princess to see the unhappiness of her eldest daughter, Dolly, on the point of leaving her husband, her anxiety over the decision of her youngest daughter’s fate engrossed all her feelings. Today, with Levin’s reappearance, a fresh source of anxiety arose. She was afraid that her daughter, who had at one time, as she fancied, a feeling for Levin, might, from extreme sense of honor, refuse Vronsky, and that Levin’s arrival might generally complicate and delay the affair so near being concluded.
Кити рассказала это, не придавая никакого значения этим словам. Но мать поняла это иначе. Она знала, что старуху ждут со дня на день, знала, что старуха будет рада выбору сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от своих тревог, что она верила этому. Как ни горько было теперь княгине видеть несчастие старшей дочери Долли, сбиравшейся оставить мужа, волнение о решавшейся судьбе меньшой дочери поглощало все ее чувства. Нынешний день, с появлением Левина, ей прибавилось еще новое беспокойство. Она боялась, чтобы дочь, имевшая, как ей казалось, одно время чувство к Левину, из излишней честности не отказала бы Вронскому и вообще чтобы приезд Левина не запутал, не задержал дела, столь близкого к окончанию.
“Why, has he been here long?” the princess asked about Levin, as they returned home.
— Что он, давно ли приехал? — сказала княгиня про Левина, когда они вернулись домой.
“He came today, mamma.”
— Нынче, maman.
“There’s one thing I want to say....” began the princess, and from her serious and alert face, Kitty guessed what it would be.
— Я одно хочу сказать... — начала княгиня, — и по серьезно-оживленному лицу ее Кити угадала, о чем будет речь.
“Mamma,” she said, flushing hotly and turning quickly to her, “please, please don’t say anything about that. I know, I know all about it.”
— Мама, — сказала она, вспыхнув и быстро поворачиваясь к ней, — пожалуйста, пожалуйста, не говорите ничего про это. Я знаю, я всё знаю.
She wished for what her mother wished for, but the motives of her mother’s wishes wounded her.
Она желала того же, чего желала и мать, но мотивы желания матери оскорбляли ее.
“I only want to say that to raise hopes....”
— Я только хочу сказать, что, подав надежду одному...
“Mamma, darling, for goodness’ sake, don’t talk about it. It’s so horrible to talk about it.”
— Мама, голубчик, ради Бога, не говорите. Так страшно говорить про это.
“I won’t,” said her mother, seeing the tears in her daughter’s eyes; “but one thing, my love; you promised me you would have no secrets from me. You won’t?”
— Не буду, не буду, — сказала мать, увидав слезы на глазах дочери, — но одно, моя душа: ты мне обещала, что у тебя не будет от меня тайны. Не будет?
“Never, mamma, none,” answered Kitty, flushing a little, and looking her mother straight in the face, “but there’s no use in my telling you anything, and I ... I ... if I wanted to, I don’t know what to say or how.... I don’t know....”
— Никогда, мама, никакой, — отвечала Кити, покраснев и взглянув прямо в лицо матери. — Но мне нечего говорить теперь. Я... я... если бы хотела, я не знаю, что сказать как... я не знаю...
“No, she could not tell an untruth with those eyes,” thought the mother, smiling at her agitation and happiness. The princess smiled that what was taking place just now in her soul seemed to the poor child so immense and so important.
«Нет, неправду не может она сказать с этими глазами», подумала мать, улыбаясь на ее волнение и счастие. Княгиня улыбалась тому, как огромно и значительно кажется ей, бедняжке, то, что происходит теперь в ее душе.