The year of mourning over, Grandmamma recovered a little from her grief, and once more took to receiving occasional guests, especially children of the same age as ourselves.
По окончании годичного траура, бабушка оправилась несколько от печали, поразившей ее, и стала изредка принимать гостей, в особенности детей — наших сверстников и сверстниц.
On the 13th of December—Lubotshka’s birthday—the Princess Kornakoff and her daughters, with Madame Valakhin, Sonetchka, Ilinka Grap, and the two younger Iwins, arrived at our house before luncheon.
В день рождения Любочки, 13 декабря, еще перед обедом приехали к нам княгиня Корнакова с дочерьми, Валахина с Сонечкой, Иленька Грап и два меньших брата Ивиных.
Though we could hear the sounds of talking, laughter, and movements going on in the drawing-room, we could not join the party until our morning lessons were finished. The table of studies in the schoolroom said, “Lundi, de 2 à 3, maître d’Histoire et de Geographie,” and this infernal maître d’Histoire we must await, listen to, and see the back of before we could gain our liberty. Already it was twenty minutes past two, and nothing was to be heard of the tutor, nor yet anything to be seen of him in the street, although I kept looking up and down it with the greatest impatience and with an emphatic longing never to see the maître again.
Уже звуки говора, смеху и беготни долетали к нам снизу, где собралось всё это общество, но мы не могли присоединиться к нему прежде окончания утренних классов. На таблице, висевшей в классной, значилось: Lundi, de 2 à 3, Maître d’Histoire et de Géographie;19 и вот этого-то Maître d’Histoire мы должны были дождаться, выслушать и проводить прежде, чем быть свободными. Было уже двадцать минут третьего, а учителя истории не было еще ни слышно, ни видно даже на улице, по которой он должен был прийти, и на которую я смотрел с сильным желанием никогда не видать его.
“I believe he is not coming to-day,” said Woloda, looking up for a moment from his lesson-book.
— Кажется, Лебедев нынче не придет, — сказал Володя, отрываясь на минуту от книги Смарагдова, по которой он готовил урок.
“I hope he is not, please the Lord!” I answered, but in a despondent tone. “Yet there he does come, I believe, all the same!”
— Дай Бог, дай Бог.... а то я ровно ничего не знаю.... однако, кажется, вон он идет, — прибавил я печальным голосом. Володя встал и подошел к окну.
“Not he! Why, that is a gentleman,” said Woloda, likewise looking out of the window, “Let us wait till half-past two, and then ask St. Jerome if we may put away our books.”
— Нет, это не он, это какой-то барин, — сказал он. — Подождем еще до половины третьего, — прибавил он, потягиваясь и в то же время почесывая маковку, как он это обыкновенно делал, на минуту отдыхая от занятий.— Ежели не придет и в половине третьего, тогда можно будет сказать St.-Jérôme’у, чтобы убрать тетради.
“Yes, and wish them au revoir,” I added, stretching my arms, with the book clasped in my hands, over my head. Having hitherto idled away my time, I now opened the book at the place where the lesson was to begin, and started to learn it. It was long and difficult, and, moreover, I was in the mood when one’s thoughts refuse to be arrested by anything at all. Consequently I made no progress. After our last lesson in history (which always seemed to me a peculiarly arduous and wearisome subject) the history master had complained to St. Jerome of me because only two good marks stood to my credit in the register—a very small total. St. Jerome had then told me that if I failed to gain less than three marks at the next lesson I should be severely punished. The next lesson was now imminent, and I confess that I felt a little nervous.
— И охота ему хо-о-о-о-дить, — сказал я, тоже потягиваясь и потрясая над головой книгу Кайданова, которую держал в обеих руках. От нечего делать я раскрыл книгу на том месте, где был задан урок, и стал прочитывать его. Урок был большой и трудный, я ничего не знал и видел, что уже никак не успею хоть что-нибудь запомнить из него, тем более, что находился в том раздраженном состоянии, в котором мысли отказываются остановиться на каком-бы то ни было предмете. За прошедший урок истории, которая всегда казалась мне самым скучным, тяжелым предметом, Лебедев жаловался на меня St.-Jérôme’y и в тетради баллов поставил мне два, что считалось очень дурным. St.-Jérôme тогда еще сказал мне, что ежели в следующий урок я получу меньше трех, то буду строго наказан. Теперь-то предстоял этот следующий урок, и, признаюсь, я сильно трусил.
So absorbed, however, did I become in my reading that the sound of goloshes being taken off in the ante-room came upon me almost as a shock. I had just time to look up when there appeared in the doorway the servile and (to me) very disgusting face and form of the master, clad in a blue frockcoat with brass buttons.
Я так увлекся перечитыванием незнакомого мне урока, что послышавшийся в передней стук снимания калош внезапно поразил меня. Едва успел я оглянуться, как в дверях показалось рябое, отвратительное для меня лицо и слишком знакомая неуклюжая фигура учителя в синем застегнутом фраке с учеными пуговицами.
Slowly he set down his hat and books and adjusted the folds of his coat (as though such a thing were necessary!), and seated himself in his place.
Учитель медленно положил шапку на окно, тетради на стол, раздвинул обеими руками фалды своего фрака (как будто это было очень нужно) и отдуваясь сел на свое место.
“Well, gentlemen,” he said, rubbing his hands, “let us first of all repeat the general contents of the last lesson: after which I will proceed to narrate the succeeding events of the middle ages.”
— Ну-с, господа, — сказал он, потирая одну о другую свои потные руки: — пройдемте-с сперва то, что было сказано в прошедший класс, а потом я постараюсь познакомить вас с дальнейшими событиями средних веков.
This meant “Say over the last lesson.” While Woloda was answering the master with the entire ease and confidence which come of knowing a subject well, I went aimlessly out on to the landing, and, since I was not allowed to go downstairs, what more natural than that I should involuntarily turn towards the alcove on the landing? Yet before I had time to establish myself in my usual coign of vantage behind the door I found myself pounced upon by Mimi—always the cause of my misfortunes! “You here?” she said, looking severely, first at myself, and then at the maidservants’ door, and then at myself again.
Это значило: сказывайте уроки. В то время как Володя отвечал ему с свободой и уверенностью, свойственною тем, кто хорошо знает предмет, я без всякой цели вышел на лестницу, и так как вниз нельзя мне было итти, весьма естественно, что я незаметно для самого себя очутился на площадке. Но только-что я хотел поместиться на обыкновенном посте своих наблюдений — за дверью, как вдруг Мими, всегда бывшая причиною моих несчастий, наткнулась на меня. «Вы здесь?» сказала она, грозно посмотрев на меня, потом на дверь девичьей и потом опять на меня.
I felt thoroughly guilty, firstly, because I was not in the schoolroom, and secondly, because I was in a forbidden place. So I remained silent, and, dropping my head, assumed a touching expression of contrition.
Я чувствовал себя кругом виноватым и за то, что был не в классе, и за то, что находился в таком неуказанном месте, поэтому молчал и, опустив голову, являл в своей особе самое трогательное выражение раскаяния.
“Indeed, this is too bad!” Mimi went on, “What are you doing here?” Still I said nothing. “Well, it shall not rest where it is,” she added, tapping the banister with her yellow fingers. “I shall inform the Countess.”
— Нет, это уж ни на что не похоже! — сказала Мими, — что вы здесь делали? — Я помолчал. — Нет, это так не останется, — повторила она, постукивая щиколками пальцев о перила лестницы, — я всё расскажу графине.
It was five minutes to three when I re-entered the schoolroom. The master, as though oblivious of my presence or absence, was explaining the new lesson to Woloda. When he had finished doing this, and had put his books together (while Woloda went into the other room to fetch his ticket), the comforting idea occurred to me that perhaps the whole thing was over now, and that the master had forgotten me.
Было уже без пяти минут три, когда я вернулся в класс. Учитель, как будто не замечая ни моего отсутствия, ни моего присутствия, объяснял Володе следующий урок. Когда он, окончив свои толкования, начал складывать тетради, и Володя вышел в другую комнату, чтобы принести билетик, мне пришла отрадная мысль, что всё кончено, и про меня забудут.
But suddenly he turned in my direction with a malicious smile, and said as he rubbed his hands anew, “I hope you have learnt your lesson?”
Но вдруг учитель с злодейской полу-улыбкой обратился ко мне.
“Yes,” I replied.
— Надеюсь, вы выучили свой урок-с, — сказал он, потирая руки. — Выучил-с, — отвечал я
“Would you be so kind, then, as to tell me something about St. Louis’ Crusade?” he went on, balancing himself on his chair and looking gravely at his feet. “Firstly, tell me something about the reasons which induced the French king to assume the cross” (here he raised his eyebrows and pointed to the inkstand); “then explain to me the general characteristics of the Crusade” (here he made a sweeping gesture with his hand, as though to seize hold of something with it); “and lastly, expound to me the influence of this Crusade upon the European states in general” (drawing the copy books to the left side of the table) “and upon the French state in particular” (drawing one of them to the right, and inclining his head in the same direction).
— Потрудитесь мне сказать что-нибудь о крестовом походе Людовика Святого, — сказал он, покачиваясь на стуле и задумчиво глядя себе под ноги. — Сначала вы мне скажете о причинах, побудивших короля французского взять крест, — сказал он, поднимая брови и указывая пальцем на чернильницу; — потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, — прибавил он, делая всей кистью движение такое, как будто хотел поймать что-нибудь; — и, наконец, влияние этого похода на европейские государства вообще, — сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, — и на французское королевство в особенности, — заключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя голову направо.
I swallowed a few times, coughed, bent forward, and was silent. Then, taking a pen from the table, I began to pick it to pieces, yet still said nothing.
Я проглотил несколько раз слюни, прокашлялся, склонил голову на бок и молчал. Потом, взяв перо, лежавшее на столе, начал обрывать его и всё молчал.
“Allow me the pen—I shall want it,” said the master. “Well?”
— Позвольте перышко, — сказал мне учитель, протягивая руку.— Оно пригодится. Ну-с.
“Louis the-er-Saint was-was-a very good and wise king.”
— Людо.... кар.... Лудовик Святой был.... был.... был.... добрый и умный царь....
“King, He took it into his head to go to Jerusalem, and handed over the reins of government to his mother.”
— Царь. Он вздумал пойти в Иерусалим и передал бразды правления своей матери.
“What was her name?
— Как ее звали-с?
“B-b-b-lanka.”
— Б.... б....ланка.
“What? Belanka?”
— Как-с? буланка?
I laughed in a rather forced manner.
Я усмехнулся как-то криво и неловко.
“Well, is that all you know?” he asked again, smiling.
— Ну-с, не знаете ли еще чего-нибудь? — сказал он с усмешкой.
I had nothing to lose now, so I began chattering the first thing that came into my head. The master remained silent as he gathered together the remains of the pen which I had left strewn about the table, looked gravely past my ear at the wall, and repeated from time to time, “Very well, very well.” Though I was conscious that I knew nothing whatever and was expressing myself all wrong, I felt much hurt at the fact that he never either corrected or interrupted me.
Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать всё, что только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он у меня отнял, пристально смотрел мимо моего уха и приговаривал: «хорошо-с, очень хорошо-с». Я чувствовал, что ничего не знаю, выражаюсь совсем не так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель не останавливает и не поправляет меня.
“What made him think of going to Jerusalem?” he asked at last, repeating some words of my own.
— Зачем же он вздумал итти в Иерусалим? — сказал он, повторяя мои слова.
“Because—because—that is to say—”
— Затем... потому... оттого, затем что...
My confusion was complete, and I relapsed into silence, I felt that, even if this disgusting history master were to go on putting questions to me, and gazing inquiringly into my face, for a year, I should never be able to enunciate another syllable. After staring at me for some three minutes, he suddenly assumed a mournful cast of countenance, and said in an agitated voice to Woloda (who was just re-entering the room):
Я решительно замялся, не сказал ни слова больше и чувствовал, что ежели этот злодей-учитель хоть год целый будет молчать и вопросительно смотреть на меня, я всё-таки не в состоянии буду произнести более ни одного звука. Учитель минуты три смотрел на меня, потом вдруг проявил в своем лице выражение глубокой печали и чувствительным голосом сказал Володе, который в это время вошел в комнату:
“Allow me the register. I will write my remarks.”
— Позвольте мне тетрадку: проставить баллы. Володя подал ему тетрадь и осторожно положил билетик подле нее.
He opened the book thoughtfully, and in his fine caligraphy marked five for Woloda for diligence, and the same for good behaviour. Then, resting his pen on the line where my report was to go, he looked at me and reflected. Suddenly his hand made a decisive movement and, behold, against my name stood a clearly-marked one, with a full stop after it! Another movement and in the behaviour column there stood another one and another full stop! Quietly closing the book, the master then rose, and moved towards the door as though unconscious of my look of entreaty, despair, and reproach.
Учитель развернул тетрадь и, бережно обмокнув перо, красивым почерком написал Володе пять в графе успехов и поведения. Потом, остановив перо над графою, в которой означались мои баллы, он посмотрел на меня, стряхнул чернила и задумался. Вдруг рука его сделала чуть заметное движение, и в графе появилась красиво начерченная единица и точка; другое движение — и в графе поведения другая единица и точка. Бережно сложив тетрадь баллов, учитель встал и подошел к двери, как будто не замечая моего взгляда, в котором выражались отчаяние, мольба и упрек.
“Michael Lavionitch!” I said.
— Михаил Ларионыч! — сказал я.
“No!” he replied, as though knowing beforehand what I was about to say. “It is impossible for you to learn in that way. I am not going to earn my money for nothing.”
— Нет, — отвечал он, понимая уже, что я хотел сказать ему: — так нельзя учиться. Я не хочу даром денег брать.
He put on his goloshes and cloak, and then slowly tied a scarf about his neck. To think that he could care about such trifles after what had just happened to me! To him it was all a mere stroke of the pen, but to me it meant the direst misfortune.
Учитель надел калоши, камлотовую шинель, с большим тщанием повязался шарфом. Как будто можно было о чем-нибудь заботиться после того, что случилось со мной? Для него движение пера, а для меня величайшее несчастие.
“Is the lesson over?” asked St. Jerome, entering.
— Класс кончен? — спросил St.-Jérôme, входя в комнату.
“And was the master pleased with you?”
— Учитель доволен вами?
“Yes.”
— Да, — сказал Володя.
“How many marks did he give you?”
— Сколько вы получили?
“And to Nicholas?”
— A Nicolas?
“I think four,” said Woloda. His idea was to save me for at least today. If punishment there must be, it need not be awarded while we had guests.
— Кажется, четыре, — сказал Володя. Он понимал, что меня нужно было спасти, хотя на нынешний день. Пускай накажут, только бы не нынче, когда у нас гости.
“Voyons, Messieurs!” (St. Jerome was forever saying “Voyons!”) “Faites votre toilette, et descendons.”
— Voyons, Messieurs20 (St.-Jérôme имел привычку ко всякому слову говорить: voyons)! faites votre toilette et descendons.21