“I had not seen my Mamma for nine year, ant I know not whether she lived or whether her bones had long since lain in ze dark grave. Ven I come to my own country and go to ze town I ask, ‘Where live Kustaf Mayer who was farmer to ze Count von Zomerblat?’ ant zey answer me, ‘Graf Zomerblat is deat, ant Kustaf Mayer live now in ze pig street, ant keep a public-house.’ So I tress in my new waistcoat and one noble coat which ze manufacturist presented me, arranged my hairs nice, ant go to ze public-house of my Papa. Sister Mariechen vas sitting on a pench, and she ask me what I want. I says, ‘Might I trink one glass of pranty?’ ant she says, ‘Vater, here is a yong man who wish to trink one glass of pranty.’ Ant Papa says, ‘Give him ze glass.’ I set to ze table, trink my glass of pranty, smoke my pipe, ant look at Papa, Mariechen, ant Johann (who also come into ze shop). In ze conversation Papa says, ‘You know, perhaps, yong man, where stants our army?’ and I say, ‘I myself am come from ze army, ant it stants now at Wien.’ ‘Our son,’ says Papa, ‘is a Soldat, ant now is it nine years since he wrote never one wort, and we know not whether he is alive or dead. My voman cry continually for him.’ I still fumigate the pipe, ant say, ‘What was your son’s name, and where servet he? Perhaps I may know him.’ ‘His name was Karl Mayer, ant he servet in ze Austrian Jägers.’ ‘He were of pig stature, ant a handsome man like yourself,’ puts in Mariechen. I say, ‘I know your Karl.’ ‘Amalia,’ exclaimet my Vater. ‘Come here! Here is yong man which knows our Karl!’—ant my dear Mutter comes out from a back door. I knew her directly. ‘You know our Karl?’ says she, ant looks at me, ant, white all over, trembles. ‘Yes, I haf seen him,’ I says, without ze corage to look at her, for my heart did almost burst. ‘My Karl is alive?’ she cry. ‘Zen tank Got! Vere is he, my Karl? I woult die in peace if I coult see him once more—my darling son! Bot Got will not haf it so.’ Then she cried, and I coult no longer stant it. ‘Darling Mamma!’ I say, ‘I am your son, I am your Karl!’—and she fell into my arms.”
«Я девять лет не видал своей маменьки и не знал, жива ли она, или кости ее лежат уже в сырой земле. Я пошел в свое отечество. Когда я пришел в город, я спрашивал, где живет Густав Мауер, который был арендатором у графа Зомерблат? И мне сказали: «граф Зомерблат умер, и Густав Мауер живет теперь в большой улице и держит лавку ликер». Я надел свой новый жилет, хороший сюртук — подарок фабриканта, хорошенько причесал волосы и пошел в ликерную лавку моего папеньки. Сестра Mariechen сидела в лавочке и спросила, что мне нужно? Я сказал: «можно выпить рюмочку ликер?», и она сказала: «Vater! молодой человек просит рюмочку ликер». И папенька сказал: «подай молодому человеку рюмочку ликер». Я сел подле столика, пил свою рюмочку ликер, курил трубочку и смотрел на папеньку, Mariechen и Johann, который тоже вошел в лавку. Между разговором папенька сказал мне: «вы верно знаете, молодой человек, где стоит теперь наше арме». Я сказал: «я сам иду из арме, и она стоит подле Wien». — «Наш сын, — сказал папенька, — был Soldat, и вот девять лет он не писал нам, и мы не знаем, жив он или умер. Моя жена всегда плачет об нем...» Я курил свою трубочку и сказал: «как звали вашего сына, и где он служил? может быть я знаю его...» — «Его звали Карл Мауер, и он служил в Австрийских егерях», сказал мой папенька. «Он высокий ростом и красивый мужчина, как вы», сказала сестра Mariechen. Я сказал: «я знаю вашего Karl». — Amalia! — sagte auf einmal mein Vater9 — подите сюда, здесь есть молодой человек, он знает нашего Karl». И мое милы маменька выходит из задня дверью. Я сейчас узнал его. «Вы знаете наша Karl», он сказал, посмотрил на мене и весь бледны за... дро...жал!... «Да, я видел его», я сказал, и не смел поднять глаза на нее; сердце у меня пригнуть хотело. «Karl мой жив! — сказала маменька, — слава Богу. Где он, мой милый Karl? Я бы умерла спокойно, ежели бы еще раз посмотреть на него, на моего любимого сына; но Бог не хочет этого», и он заплакал... Я не мог терпейть... Маменька! — я сказал, — я ваш Карл! И он упал мне на рука....»
Karl Ivanitch covered his eyes, and his lips were quivering.
Карл Иваныч закрыл глаза, и губы его задрожали.
“‘Mutter,’ sagte ich, ‘ich bin ihr Sohn, ich bin ihr Karl!’—und sie stürtzte mir in die Arme!’” he repeated, recovering a little and wiping the tears from his eyes.
«Mutter! — sagte ich, — ich bin ihr Sohn, ich bin ihr Karl! und sie stürzte mir in die Arme»,10 повторил он, успокоившись немного и утирая крупные слезы, катившиеся по его щекам.
“Bot Got did not wish me to finish my tays in my own town. I were pursuet by fate. I livet in my own town only sree mons. One Suntay I sit in a coffee-house, ant trinket one pint of Pier, ant fumigated my pipe, ant speaket wis some frients of Politik, of ze Emperor Franz, of Napoleon, of ze war—ant anypoty might say his opinion. But next to us sits a strange chentleman in a grey Uberrock, who trink coffee, fumigate the pipe, ant says nosing. Ven the night watchman shoutet ten o’clock I taket my hat, paid ze money, and go home. At ze middle of ze night some one knock at ze door. I rise ant says, ‘Who is zere?’ ‘Open!’ says someone. I shout again, ‘First say who is zere, ant I will open.’ ‘Open in the name of the law!’ say the someone behint the door. I now do so. Two Soldaten wis gons stant at ze door, ant into ze room steps ze man in ze grey Uberrock, who had sat with us in ze coffeehouse. He were Spion! ‘Come wis me,’ says ze Spion, ‘Very goot!’ say I. I dresset myself in boots, trousers, ant coat, ant go srough ze room. Ven I come to ze wall where my gon hangs I take it, ant says, ‘You are a Spion, so defent you!’ I give one stroke left, one right, ant one on ze head. Ze Spion lay precipitated on ze floor! Zen I taket my cloak-bag ant money, ant jompet out of ze vintow. I vent to Ems, where I was acquainted wis one General Sasin, who loaft me, givet me a passport from ze Embassy, ant taket me to Russland to learn his chiltren. Ven General Sasin tiet, your Mamma callet for me, ant says, ‘Karl Ivanitch, I gif you my children. Loaf them, ant I will never leave you, ant will take care for your olt age.’ Now is she teat, ant all is forgotten! For my twenty year full of service I most now go into ze street ant seek for a try crust of preat for my olt age! Got sees all sis, ant knows all sis. His holy will be done! Only-only, I yearn for you, my children!”—and Karl drew me to him, and kissed me on the forehead.
«Но Богу не угодно было, чтобы я кончил дни на своей родине. Мне суждено было несчастие! das Unglück verfolgte mich überall!...11 Я жил на своей родине только три месяца. В одно воскресенье я был в кофейном доме, купил кружку пива, курил свою трубочку и разговаривал с своими знакомыми про Politik, про император Франц, про Napoleon, про войну, и каждый говорил свое мнение. Подле нас сидел незнакомый господин в сером Ueberrock,12 пил кофе, курил трубочку и ничего не говорил с нами. Er rauchte sein Pfeifchen und schwieg still. Когда Nachtwächter13 прокричал десять часов, я взял свою шляпу, заплатил деньги и пошел домой. В половине ночи кто-то застучал в двери. Я проснулся и сказал: «кто там?» «Macht auf!»14 Я сказал: «скажите, кто там, и я отворю». Ich sagte: «sagt, wer ihr seid, und ich werde aufmachen». «Macht auf im Namen des Gesetzes!»15 сказал за дверью. И я отворил. Два Soldat с ружьями стояли за дверью, и в комнату вошел незнакомый человек в сером Ueberrock,16 который сидел подле нас в кофейном доме. Он был шпион! Es war ein Spion!... «Пойдемте со мной!» сказал шпион. «Хорошо», я сказал.... Я надел сапоги und Pantalon, надевал подтяжки и ходил по комнате. В сердце у меня кипело: я сказал — он подлец! Когда я подошел к стенке, где висела моя шпага, я вдруг схватил ее и сказал: «ты шпион; зашишайся! du bist ein Spion, vertheidige dich!» Ich gab ein Hieb17 направо, ein Hieb налево и один на галава. Шпион упал! Я схватил чемодан и деньги и прыгнул за окошко. Ich nahm meinen Mantelsack und Beutel und sprang zum Fenster hinaus. Ich kam nach Ems,18 там я познакомился с енерал Сазин. Он полюбил меня, достал у посланника паспорт и взял меня с собой в Россию учить детей. Когда енерал Сазин умер, ваша маменька позвала меня к себе. Она сказала: «Карл Иваныч! отдаю вам своих детей, любите их, и я никогда не оставлю вас, я успокою вашу старость». Теперь ее не стало, и всё забыто. За свою двадцатилетнюю службу я должен теперь на старости лет итти на улицу искать свой черствый кусок хлеба... Бог сей видит и сей знает и на сей Его святое воля, только вас жалько мне, детьи!» заключил Карл Иваныч, притягивая меня к себе за руку и цалуя в голову.