“Zat was a terrible time, Nicolinka,” continued Karl Ivanitch, “ze time of Napoleon. He vanted to conquer Germany, ant we protected our Vaterland to ze last trop of plot. Me vere at Ulm, me vere at Austerlitz, me vere at Wagram.”
«Тогда было страшное время, Николенька, — продолжал Карл Иваныч, — тогда был Наполеон. Он хотел завоевать Германию, и мы защищали свое отечество до последней капли крови! und wir vertheidigten unser Vaterland bis auf den letzten Tropfen Blut! «Я был под Ульм, я был под Аустерлиц! я был под Ваграм! ich war bei Wagram!»
“Did you really fight?” I asked with a gaze of astonishment “Did you really kill anybody?”
— Неужели вы тоже воевали? — спросил я, с удивлением глядя на него. — Неужели вы тоже убивали людей?
Karl instantly reassured me on this point,
Карл Иваныч тотчас же успокоил меня на этот счет.
“Vonce one French grenadier was left behint, ant fell to ze grount. I sprang forvarts wis my gon, ant vere about to kill him, aber der Franzose warf sein Gewehr hin und rief, ‘Pardon’—ant I let him loose.
«Один раз французский Grenadir отстал от своих и упал на дороге. Я прибежал с ружьем и хотел проколоть его, aber der Franzose warf sein Gewehr und rief pardon,6 и я пустил его!
“At Wagram, Napoleon cut us open, ant surrountet us in such a way as zere vas no helping. Sree days hat we no provisions, ant stoot in ze vater op to ze knees. Ze evil Napoleon neiser let us go loose nor catchet us.
«Под Ваграм Наполеон загнал нас на остров и окружил так, что никуда не было спасенья. Трое суток у нас не было провианта, и мы стояли в воде по коленки. Злодей Наполеон не брал и не пускал нас! und der Bösewicht Napoleon wollte uns nicht gefangen nehmen und auch nicht freilassen!
“On ze fours day zey took us prisoners—zank Got! ant sent us to one fortress. Upon me vas one blue trousers, uniforms of very goot clos, fifteen of Thalers, ant one silver clock which my Vater hat given me, Ze Frans Soldaten took from me everysing. For my happiness zere vas sree tucats on me which my Mamma hat sewn in my shirt of flannel. Nopoty fount zem.
«На четвертые сутки нас, слава Богу, взяли в плен и отвели в крепость. На мне был синий панталон, мундир из хорошего сукна, пятнадцать талеров денег и серебряные часы — подарок моего папеньки. Французский Soldat всё взял у меня. На мое счастье у меня было три червонца, которые маменька зашила мне под фуфайку. Их никто не нашел!
“I liket not long to stay in ze fortresses, ant resoluted to ron away. Von day, von pig holitay, says I to the sergeant which hat to look after us, ‘Mister Sergeant, to-day is a pig holitay, ant me vants to celeprate it. Pring here, if you please, two pottle Mateira, ant we shall trink zem wis each oser.’ Ant ze sergeant says, ‘Goot!’ Ven ze sergeant pring ze Mateira ant we trink it out to ze last trop, I taket his hant ant says, ‘Mister Sergeant, perhaps you have still one Vater and one Mutter?’ He says, ‘So I have, Mister Mayer.’ ‘My Vater ant Mutter not seen me eight year,’ I goes on to him, ‘ant zey know not if I am yet alive or if my bones be reposing in ze grave. Oh, Mister Sergeant, I have two tucats which is in my shirt of flannel. Take zem, ant let me loose! You will pe my penefactor, ant my Mutter will be praying for you all her life to ze Almighty Got!’
«В крепости я не хотел долго оставаться и решился бежать. Один раз, в большой праздник, я сказал сержанту, который смотрел за нами: «Г. сержант, нынче большой праздник, я хочу вспомнить его. Принесите пожалуйста две бутылочки мадер, и мы вместе выпьем ее». И сержант сказал: «хорошо». Когда сержант принес мадер, и мы выпили по рюмочке, я взял его за руку и сказал: «Г. сержант, может быть у вас есть отец и мать?..» Он сказал: «есть, г. Мауер...» — «Мой отец и мать — я сказал — восемь лет не видали меня и не знают, жив ли я, или кости мои давно лежат в сырой земле. О, г. сержант! у меня есть два червонца, которые были под моей фуфайкой, возьмите их и пустите меня. Будьте моим благодетелем, и моя маменька всю жизнь будет молить за вас всемогущего Бога».
“Ze sergeant emptiet his glass of Mateira, ant says, ‘Mister Mayer, I loaf and pity you very much, pot you is one prisoner, ant I one soldat.’ So I take his hant ant says, ‘Mister Sergeant!’
«Сержант выпил рюмочку мадеры и сказал: «Г. Мауер, я очень люблю и жалею вас, но вы пленный, а я Soldat!» Я пожал его за руку и сказал: «г. сержант!» ich drückte ihm die Hand und sagte: «Herr Sergeant!»
“Ant ze sergeant says, ‘You is one poor man, ant I will not take your money, pot I will help you. Ven I go to sleep, puy one pail of pranty for ze Soldaten, ant zey will sleep. Me will not look after you.’ Sis was one goot man. I puyet ze pail of pranty, ant ven ze Soldaten was trunken me tresset in one olt coat, ant gang in silence out of ze doon. “I go to ze wall, ant will leap down, pot zere is vater pelow, ant I will not spoil my last tressing, so I go to ze gate. “Ze sentry go up and town wis one gon, ant look at me. ‘Who goes zere?’ ant I was silent. ‘Who goes zere ze second time?’ ant I was silent. ‘Who goes zere ze third time?’ ant I ron away, I sprang in ze vater, climp op to ze oser site, ant walk on.
«И сержант сказал: «Вы бедный человек, и я не возьму ваши деньги, но помогу вам. Когда я пойду спать, купите ведро водки солдатам, и они будут спать. Я не буду смотреть на вас». «Он был добрый человек. Я купил ведро водки, и когда Soldat были пьяны, я надел сапоги, старый шинель и потихонько вышел за дверь. Я пошел на вал и хотел прыгнуть, но там была вода, и я не хотел спортить последнее платье: я пошел в ворота. «Часовой ходил с ружьем auf und ab7 и смотрел на меня. «Qui vive?» sagte er auf einmal,8 и я молчал. «Qui vive?» sagte er zum zweiten Mal, и я молчал. «Qui vive?» sagte er zum dritten Mal, и я бегал. Я пригнул в вода, влезал на другой сторона и пустил. Ich sprang in’s Wasser, kletterte auf die andere Seite und machte mich aus dem Staube.
“Ze entire night I ron on ze vay, pot ven taylight came I was afrait zat zey woult catch me, ant I hit myself in ze high corn. Zere I kneelet town, zanket ze Vater in Heaven for my safety, ant fall asleep wis a tranquil feeling.
«Целую ночь я бежал по дороге, но когда рассвело, я боялся, чтобы меня не узнали, и спрятался в высокую рожь. Там я стал на коленки, сложил руки, поблагодарил Отца Небесного за свое спасение и с покойным чувством заснул. Ich dankte dem Allmächtigen Gott für Seine Barmherzigkeit und mit beruhigtem Gefühl schlief ich ein.
“I wakenet op in ze evening, ant gang furser. At once one large German carriage, wis two raven-black horse, came alongside me. In ze carriage sit one well-tresset man, smoking pipe, ant look at me. I go slowly, so zat ze carriage shall have time to pass me, pot I go slowly, ant ze carriage go slowly, ant ze man look at me. I go quick, ant ze carriage go quick, ant ze man stop its two horses, ant look at me. ‘Young man,’ says he, ‘where go you so late?’ I says, ‘I go to Frankfort.’ ‘Sit in ze carriage—zere is room enough, ant I will trag you,’ he says. ‘Bot why have you nosing about you? Your boots is dirty, ant your beart not shaven.’ I seated wis him, ant says, ‘Ich bin one poor man, ant I would like to pusy myself wis somesing in a manufactory. My tressing is dirty because I fell in ze mud on ze roat.’
«Я проснулся вечером и пошел дальше. Вдруг большая немецкая фура в две вороные лошади догнала меня. В фуре сидел хорошо одетый человек, курил трубочку и смотрел на меня. Я пошел потихоньку, чтобы фура обогнала меня, но я шел потихоньку, и фура ехала потихоньку, и человек смотрел на меня; я шел поскорее, и фура ехала поскорее, и человек смотрел на меня. Я сел на дороге; человек остановил своих лошадей и смотрел на меня. «Молодой человек — он сказал — куда вы идете так поздно?» Я сказал: «я иду в Франкфурт». — «Садитесь в мою фуру, место есть, и я довезу вас.... Отчего у вас ничего нет с собой, борода ваша не брита, и платье ваше в грязи?» — сказал он мне, когда я сел с ним. «Я бедный человек — я сказал — хочу наняться где-нибудь на фабрик; а платье мое в грязи оттого, что я упал на дороге». — «Вы говорите неправду, молодой человек, — сказал он, — по дороге теперь сухо».
“‘You tell me ontruse, young man,’ says he. ‘Ze roat is kvite dry now.’ I was silent. ‘Tell me ze whole truse,’ goes on ze goot man—‘who you are, ant vere you go to? I like your face, ant ven you is one honest man, so I will help you.’ Ant I tell all. “‘Goot, young man!’ he says. ‘Come to my manufactory of rope, ant I will give you work ant tress ant money, ant you can live wis os.’ I says, ‘Goot!’
«И я молчал. « — Скажите мне всю правду, — сказал мне добрый человек: — кто вы и откуда идете? лицо ваше мне понравилось, и ежели вы честный человек, я помогу вам. «И я всё сказал ему. Он сказал: «хорошо, молодой человек, поедемте на мою канатную фабрик. Я дам вам работу, платье, деньги, и вы будете жить у меня». «И я сказал: «хорошо».
“I go to ze manufactory of rope, ant ze goot man says to his voman, ‘Here is one yong man who defented his Vaterland, ant ron away from prisons. He has not house nor tresses nor preat. He will live wis os. Give him clean linen, ant norish him.’
«Мы приехали на канатную фабрику, и добрый человек сказал своей жене: «вот молодой человек, который сражался за свое отечество и бежал из плена; у него нет ни дома, ни платья, ни хлеба. Он будет жить у меня. Дайте ему чистое белье и покормите его».
“I livet one ant a half year in ze manufactory of rope, ant my lantlort loaft me so much zat he would not let me loose. Ant I felt very goot. “I were zen handsome man—yong, of pig stature, with blue eyes and römische nose—ant Missis L— (I like not to say her name—she was ze voman of my lantlort) was yong ant handsome laty. Ant she fell in loaf wis me.”
«Я полтора года жил на канатной фабрике, и мой хозяин так полюбил меня, что не хотел пустить. И мне было хорошо. Я был тогда красивый мужчина, я был молодой, высокий рост, голубые глаза, римский нос.... и Madame L.... (я не могу сказать ее имени), жена моего хозяина, была молоденькая, хорошенькая дама. И она полюбила меня. «Когда она видела меня, она сказала: «Г. Мауер, как вас зовет ваша маменька?» Я сказал: «Karlchen». «И она сказала: «Karlchen! сядьте подле меня». «Я сел подле ней, и она сказала: «Karlchen! поцалуйте меня».
Here Karl Ivanitch made a long pause, lowered his kindly blue eyes, shook his head quietly, and smiled as people always do under the influence of a pleasing recollection.
«Я его поцаловал, и он сказал: «Karlchen! я так люблю вас, что не могу больше терпеть», и он весь задрожал». Тут Карл Иваныч сделал продолжительную паузу и, закатив свои добрые голубые глаза, слегка покачивая головой, принялся улыбаться так, как улыбаются люди под влиянием приятных воспоминаний.
“Yes,” he resumed as he leant back in his arm-chair and adjusted his dressing-gown, “I have experiencet many sings in my life, pot zere is my witness,”—here he pointed to an image of the Saviour, embroidered on wool, which was hanging over his bed—“zat nopoty in ze worlt can say zat Karl Ivanitch has been one dishonest man, I would not repay black ingratitude for ze goot which Mister L— dit me, ant I resoluted to ron away. So in ze evening, ven all were asleep, I writet one letter to my lantlort, ant laid it on ze table in his room. Zen I taket my tresses, tree Thaler of money, ant go mysteriously into ze street. Nopoty have seen me, ant I go on ze roat.”
«Да, — начал он опять, поправляясь в кресле и запахивая свой халат, — много я испытал и хорошего и дурного в своей жизни; но вот мой свидетель, — сказал он, указывая на шитый по канве образок Спасителя, висевший над его кроватью, — никто не может сказать, чтоб Карл Иваныч был нечестный человек! Я не хотел черной неблагодарностью платить за добро, которое мне сделал г. L..., и решился бежать от него. Вечерком, когда все шли спать, я написал письмо своему хозяину и положил его на столе в своей комнате, взял свое платье, три талер денег и потихоньку вышел на улицу. Никто не видал меня, и я пошел по дороге».