I began to feel more and more lonely, until my chief solace lay in solitary reflection and observation. Of the favourite subject of my reflections I shall speak in the next chapter. The scene where I indulged in them was, for preference, the maidservants’ room, where a plot suitable for a novel was in progress—a plot which touched and engrossed me to the highest degree. The heroine of the romance was, of course, Masha. She was in love with Basil, who had known her before she had become a servant in our house, and who had promised to marry her some day. Unfortunately, fate, which had separated them five years ago, and afterwards reunited them in Grandmamma’s abode, next proceeded to interpose an obstacle between them in the shape of Masha’s uncle, our man Nicola, who would not hear of his niece marrying that “uneducated and unbearable fellow,” as he called Basil. One effect of the obstacle had been to make the otherwise slightly cool and indifferent Basil fall as passionately in love with Masha as it is possible for a man to be who is only a servant and a tailor, wears a red shirt, and has his hair pomaded. Although his methods of expressing his affection were odd (for instance, whenever he met Masha he always endeavoured to inflict upon her some bodily pain, either by pinching her, giving her a slap with his open hand, or squeezing her so hard that she could scarcely breathe), that affection was sincere enough, and he proved it by the fact that, from the moment when Nicola refused him his niece’s hand, his grief led him to drinking, and to frequenting taverns, until he proved so unruly that more than once he had to be sent to undergo a humiliating chastisement at the police-station. Nevertheless, these faults of his and their consequences only served to elevate him in Masha’s eyes, and to increase her love for him. Whenever he was in the hands of the police, she would sit crying the whole day, and complain to Gasha of her hard fate (Gasha played an active part in the affairs of these unfortunate lovers). Then, regardless of her uncle’s anger and blows, she would stealthily make her way to the police-station, there to visit and console her swain.
Я чувствовал себя всё более и более одиноким, и главными моими удовольствиями были уединенные размышления и наблюдения. О предмете моих размышлений расскажу в следующей главе; театром же моих наблюдений преимущественно была девичья, в которой происходил весьма для меня занимательный и трогательный роман. Героиней этого романа, самособой разумеется, была Маша. Она была влюблена в Василья, знавшего ее еще тогда, когда она жила на воле, и обещавшего еще тогда на ней жениться. Судьба, разлучившая их пять лет тому назад, снова соединила их в бабушкином доме, но положила преграду их взаимной любви в лице Николая (родного дяди Маши), не хотевшего и слышать о замужестве своей племянницы с Васильем, которого он называл человеком несообразным и необузданным. Преграда эта сделала то, что прежде довольно хладнокровный и небрежный в обращении Василий вдруг влюбился в Машу, влюбился так, как только способен на такое чувство дворовый человек из портных, в розовой рубашке и с напомаженными волосами. Несмотря на то, что проявления его любви были весьма странны и несообразны (например, встречая Машу, он всегда старался причинить ей боль, или щипал ее, или бил ладонью, или сжимал ее с такой силой, что она едва могла переводить дыхание), но самая любовь его была искренна, что доказывается уже тем, что с той поры, как Николай решительно отказал ему в руке своей племянницы, Василий запил с горя, стал шляться по кабакам, буянить, одним словом, вести себя так дурно, что не раз подвергался постыдному наказанию на съезжей. — Но поступки эти и их последствия, казалось, были заслугою в глазах Маши и увеличивали еще ее любовь к нему. Когда Василий содержался в части, Маша по целым дням, не осушая глаз, плакала, жаловалась на свою горькую судьбу Гаше (принимавшей живое участие в делах несчастных любовников) и, презирая брань и побои своего дяди, потихоньку бегала в полицию навещать и утешать своего друга.
Excuse me, reader, for introducing you to such company. Nevertheless, if the cords of love and compassion have not wholly snapped in your soul, you will find, even in that maidservants’ room, something which may cause them to vibrate again. So, whether you please to follow me or not, I will return to the alcove on the staircase whence I was able to observe all that passed in that room. From my post I could see the stove-couch, with, upon it, an iron, an old cap-stand with its peg bent crooked, a wash-tub, and a basin. There, too, was the window, with, in fine disorder before it, a piece of black wax, some fragments of silk, a half-eaten cucumber, a box of sweets, and so on. There, too, was the large table at which she used to sit in the pink cotton dress which I admired so much and the blue handkerchief which always caught my attention so. She would be sewing-though interrupting her work at intervals to scratch her head a little, to bite the end of her thread, or to snuff the candle—and I would think to myself: “Why was she not born a lady—she with her blue eyes, beautiful fair hair, and magnificent bust? How splendid she would look if she were sitting in a drawing-room and dressed in a cap with pink ribbons and a silk gown—not one like Mimi’s, but one like the gown which I saw the other day on the Tverski Boulevard!” Yes, she would work at the embroidery-frame, and I would sit and look at her in the mirror, and be ready to do whatsoever she wanted—to help her on with her mantle or to hand her food. As for Basil’s drunken face and horrid figure in the scanty coat with the red shirt showing beneath it, well, in his every gesture, in his every movement of his back, I seemed always to see signs of the humiliating chastisements which he had undergone.
Не гнушайтесь, читатель, обществом, в которое я ввожу вас. Ежели в душе вашей не ослабли струны любви и участия, то и в девичьей найдутся звуки, на которые они отзовутся. Угодно ли вам, или не угодно будет следовать за мною, я отправляюсь на площадку лестницы, с которой мне видно всё, что происходит в девичьей. — Вот лежанка, на которой стоят утюг, картонная кукла с разбитым носом, лоханка, рукомойник; вот окно, на котором в беспорядке валяются кусочек черного воска, моток шелку, откушенный зеленый огурец и конфектная коробочка, вот и большой красный стол, на котором, на начатом шитье, лежит кирпич, обшитый ситцем, и за которым сидит она в моем любимом, розовом холстинковом платье и голубой косынке, особенно привлекающей мое внимание. Она шьет, изредка останавливаясь, чтобы почесать иголкой голову, или поправить свечку, а я смотрю и думаю: «отчего она не родилась барыней, с этими светлыми голубыми глазами, огромной русой косой и высокой грудью? Как бы ей пристало сидеть в гостиной, в чепчике с розовыми лентами и в малиновом шелковом капоте, не в таком, какой у Мими, а какой я видел на Тверском бульваре. Она бы шила в пяльцах, а я бы в зеркало смотрел на нее и что бы ни захотела, я всё бы для нее делал; подавал бы ей салоп, кушанье сам бы подавал..» И что за пьяное лицо и отвратительная фигура у этого Василья в узком сюртуке, надетом сверх грязной розовой рубашки на выпуск! В каждом его телодвижении, в каждом изгибе его спины, мне кажется, что я вижу несомненные признаки отвратительного наказания, постигнувшего его...
“Ah, Basil! Again?” cried Masha on one occasion as she stuck her needle into the pincushion, but without looking up at the person who was entering.
— Что Вася? опять, — сказала Маша, втыкая иголку в подушку и не поднимая головы навстречу входившему Василью.
“What is the good of a man like him?” was Basil’s first remark. “Yes. If only he would say something decisive! But I am powerless in the matter—I am all at odds and ends, and through his fault, too.”
— А что ж? разве от него добро будет, — отвечал Василий: — хоть бы решил одним чем-нибудь; а то пропадаю, так ни за что и всё через него.
“Will you have some tea?” put in Madesha (another servant).
— Чай будете пить? — сказала Надежа, другая горничная
“No, thank you.—But why does he hate me so, that old thief of an uncle of yours? Why? Is it because of the clothes I wear, or of my height, or of my walk, or what? Well, damn and confound him!” finished Basil, snapping his fingers.
— Благодарю покорно. И ведь за что ненавидит, вор этот, дядя-то твой, за что? за то, что платье себе настоящее имею, за форц за мой, за походку мою. Одно слово. Эх-ма! — заключил Василий, махнув рукой.
“We must be patient,” said Masha, threading her needle. “You are so—”
— Надо покорным быть, — сказала Маша, скусывая нитку:— а вы так всё....
“It is my nerves that won’t stand it, that’s all.”
— Мочи моей не стало, вот что!
At this moment the door of Grandmamma’s room banged, and Gasha’s angry voice could be heard as she came up the stairs.
В это время, в комнате бабушки, послышался стук дверью и ворчливый голос Гаши, приближавшейся по лестнице.
“There!” she muttered with a gesture of her hands. “Try to please people when even they themselves do not know what they want, and it is a cursed life—sheer hard labour, and nothing else! If only a certain thing would happen!—though God forgive me for thinking it!”
— Поди тут угоди, когда сама не знает, чего хочет... проклятая жисть, каторжная! Хоть бы одно что, прости, Господи, мое согрешение, — бормотала она, размахивая руками.
“Good evening, Agatha Michaelovna,” said Basil, rising to greet her. “You here?” she answered brusquely as she stared at him, “That is not very much to your credit. What do you come here for? Is the maids’ room a proper place for men?”
— Мое почтение, Агафье Михайловне, — сказал Василий, приподнимаясь ей навстречу. — Ну, вас тут! Не до твоего почтения, — отвечала она грозно, глядя на него: — и зачем ходишь сюда? разве место к девкам мужчине ходить....
“I wanted to see how you were,” said Basil soothingly.
— Хотел об вашем здоровьи узнать, — робко сказал Василий.
“I shall soon be breathing my last—that’s how I am!” cried Gasha, still greatly incensed.
— Издохну скоро, вот какое мое здоровье, — еще с большим гневом, во весь рот прокричала Агафья Михайловна.
Basil laughed.
Василий засмеялся.
“Oh, there’s nothing to laugh at when I say that I shall soon be dead. But that’s how it will be, all the same. Just look at the drunkard! Marry her, would he? The fool! Come, get out of here!” and, with a stamp of her foot on the floor, Gasha retreated to her own room, and banged the door behind her until the window rattled again. For a while she could be heard scolding at everything, flinging dresses and other things about, and pulling the ears of her favourite cat. Then the door opened again, and puss, mewing pitifully, was flung forth by the tail.
— Тут смеяться нечего, а коли говорю, что убирайся, так марш! Вишь, поганец, тоже жениться хочет, подлец! Ну, марш, отправляйся! И Агафья Михайловна, топая ногами, прошла в свою комнату, так сильно стукнув дверью, что стекла задрожали в окнах. За перегородкой долго еще слышалось, как, продолжая бранить всё и всех и проклиная свое житье, она швыряла свои вещи и драла за уши свою любимую кошку; наконец, дверь приотворилась, и в нее вылетела брошенная за хвост, жалобно мяукавшая кошка.
“I had better come another time for tea,” said Basil in a whisper—“at some better time for our meeting.”
— Видно в другой раз прийти чайку напиться, — сказал Василий шопотом: — до приятного свидания.
“No, no!” put in Madesha. “I’ll go and fetch the urn at once.”
— Ничего, — сказала подмигивая Надежа: — я вот пойду самовар посмотрю.
“I mean to put an end to things soon,” went on Basil, seating himself beside Masha as soon as ever Madesha had left the room. “I had much better go straight to the Countess, and say ‘so-and-so’ or I will throw up my situation and go off into the world. Oh dear, oh dear!”
— Да и сделаю ж я один конец, — продолжал Василий, ближе подсаживаясь к Маше, как только Надежа вышла из комнаты: — либо пойду прямо к графине, скажу: «так и так», либо уж... брошу всё, бегу на край света, ей-Богу.
“And am I to remain here?”
— А я как останусь...
“Ah, there’s the difficulty—that’s what I feel so badly about, You have been my sweetheart so long, you see. Ah, dear me!”
— Одну тебя жалею, а то бы уж даа...вно моя головушка на воле была, ей-Богу, ей-Богу.
“Why don’t you bring me your shirts to wash, Basil?” asked Masha after a pause, during which she had been inspecting his wrist-bands.
— Что это ты, Вася, мне свои рубашки не принесешь постирать, — сказала Маша после минутного молчания: — а то, вишь, какая черная, — прибавила она, взяв его за ворот рубашка,
At this moment Grandmamma’s bell rang, and Gasha issued from her room again.
В это время внизу послышался колокольчик бабушки, и Гаша вышла из своей комнаты.
“What do you want with her, you impudent fellow?” she cried as she pushed Basil (who had risen at her entrance) before her towards the door. “First you lead a girl on, and then you want to lead her further still. I suppose it amuses you to see her tears. There’s the door, now. Off you go! We want your room, not your company. And what good can you see in him?” she went on, turning to Masha. “Has not your uncle been walking into you to-day already? No; she must stick to her promise, forsooth! ‘I will have no one but Basil,’ Fool that you are!” “Yes, I will have no one but him! I’ll never love any one else! I could kill myself for him!” poor Masha burst out, the tears suddenly gushing forth.
— Ну чего, подлый человек, от нее добиваешься? — сказала она, толкая в дверь Василья, который торопливо встал, увидав ее: — довел девку до евтого, да еще пристаешь, видно весело тебе, оголтелый, на ее слезы смотреть. Вон пошел. Чтобы духу твоего не было. И чего хорошего в нем нашла? — продолжала она, обращаясь к Маше. — Мало тебя колотил нынче дядя за него? Нет, всё свое: ни за кого не пойду, как за Василья Грускова. Дура! — Да и не пойду ни за кого, не люблю никого, хоть убей меня до смерти за него, — проговорила Маша, вдруг разливаясь слезами.
For a while I stood watching her as she wiped away those tears. Then I fell to contemplating Basil attentively, in the hope of finding out what there was in him that she found so attractive; yet, though I sympathised with her sincerely in her grief, I could not for the life of me understand how such a charming creature as I considered her to be could love a man like him.
Долго я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья, я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что я искренно сочувствовал ее печали, я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.
“When I become a man,” I thought to myself as I returned to my room, “Petrovskoe shall be mine, and Basil and Masha my servants. Some day, when I am sitting in my study and smoking a pipe, Masha will chance to pass the door on her way to the kitchen with an iron, and I shall say, ‘Masha, come here,’ and she will enter, and there will be no one else in the room. Then suddenly Basil too will enter, and, on seeing her, will cry, ‘My sweetheart is lost to me!’ and Masha will begin to weep, Then I shall say, ‘Basil, I know that you love her, and that she loves you. Here are a thousand roubles for you. Marry her, and may God grant you both happiness!’ Then I shall leave them together.” Among the countless thoughts and fancies which pass, without logic or sequence, through the mind and the imagination, there are always some which leave behind them a mark so profound that, without remembering their exact subject, we can at least recall that something good has passed through our brain, and try to retain and reproduce its effect. Such was the mark left upon my consciousness by the idea of sacrificing my feelings to Masha’s happiness, seeing that she believed that she could attain it only through a union with Basil.
— Когда я буду большой, — рассуждал я сам с собой, вернувшись к себе наверх, — Петровское достанется мне, и Василий и Маша будут мои крепостные. Я буду сидеть в кабинете и курить трубку, Маша с утюгом пройдет в кухню. Я скажу: «позовите ко мне Машу». Она придет, и никого не будет в комнате.... Вдруг войдет Василий, и когда увидит Машу, скажет: «пропала моя головушка!», и Маша тоже заплачет; а я скажу: «Василий! я знаю, что ты любишь ее, и она тебя любит, Hà вот тебе тысячу рублей, женись на ней, и дай Бог тебе счастья», а сам уйду в диванную. Между бесчисленным количеством мыслей и мечтаний, без всякого следа проходящих в уме и воображении, есть такие, которые оставляют в них глубокую чувствительную борозду; так что часто, не помня уже сущности мысли, помнишь, что было что-то хорошее в голове, чувствуешь след мысли и стараешься снова воспроизвести ее. Такого рода глубокий след оставила в моей душе мысль о пожертвовании своего чувства в пользу счастья Маши, которое она могла найти только в супружестве с Васильем.