Perhaps people will scarcely believe me when I tell them what were the dearest, most constant, objects of my reflections during my boyhood, so little did those objects consort with my age and position. Yet, in my opinion, contrast between a man’s actual position and his moral activity constitutes the most reliable sign of his genuineness.
Едва ли мне поверят, какие были любимейшие и постояннейшие предметы моих размышлений во время моего отрочества,— так они были несообразны с моим возрастом и положением. Но, по моему мнению, несообразность между положением человека и его моральной деятельностью есть вернейший признак истины.
During the period when I was leading a solitary and self-centred moral life, I was much taken up with abstract thoughts on man’s destiny, on a future life, and on the immortality of the soul, and, with all the ardour of inexperience, strove to make my youthful intellect solve those questions—the questions which constitute the highest level of thought to which the human intellect can tend, but a final decision of which the human intellect can never succeed in attaining.
В продолжение года, во время которого я вел уединенную, сосредоточенную в самом себе, моральную жизнь, все отвлеченные вопросы о назначении человека, о будущей жизни, о бессмертии души уже представились мне; и детский слабый ум мой со всем жаром неопытности старался уяснить те вопросы, предложение которых составляет высшую ступень, до которой может достигать ум человека, но разрешение которых не дано ему.
I believe the intellect to take the same course of development in the individual as in the mass, as also that the thoughts which serve as a basis for philosophical theories are an inseparable part of that intellect, and that every man must be more or less conscious of those thoughts before he can know anything of the existence of philosophical theories. To my own mind those thoughts presented themselves with such clarity and force that I tried to apply them to life, in the fond belief that I was the first to have discovered such splendid and invaluable truths.
Мне кажется, что ум человеческий в каждом отдельном лице проходит в своем развитии по тому же пути, по которому он развивается и в целых поколениях, что мысли, служившие основанием различных философских теорий, составляют нераздельные части ума; но что каждый человек более или менее ясно сознавал их еще прежде, чем знал о существовании философских теорий. Мысли эти представлялись моему уму с такою ясностью и поразительностью, что я даже старался применять их к жизни, воображая, что я первый открываю такие великие и полезные истины.
Sometimes I would suppose that happiness depends, not upon external causes themselves, but only upon our relation to them, and that, provided a man can accustom himself to bearing suffering, he need never be unhappy. To prove the latter hypothesis, I would (despite the horrible pain) hold out a Tatistchev’s dictionary at arm’s length for five minutes at a time, or else go into the store-room and scourge my back with cords until the tears involuntarily came to my eyes!
Раз мне пришла мысль, что счастье не зависит от внешних причин, а от нашего отношения к ним, что человек, привыкший переносить страдания, не может быть несчастлив, и, чтобы приучить себя к труду, я, несмотря на страшную боль, держал по пяти минут в вытянутых руках лексиконы Татищева, или уходил в чулан и веревкой стегал себя по голой спине, так больно, что слезы невольно выступали на глазах.
Another time, suddenly bethinking me that death might find me at any hour or any minute, I came to the conclusion that man could only be happy by using the present to the full and taking no thought for the future. Indeed, I wondered how people had never found that out before. Acting under the influence of the new idea, I laid my lesson-books aside for two or three days, and, reposing on my bed, gave myself up to novel-reading and the eating of gingerbread-and-honey which I had bought with my last remaining coins.
Другой раз, вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли того до сих пор люди, что человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и не помышляя о будущем, — и я дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался только тем, что, лежа на постеле, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников с кроновским медом, которые я покупал на последние деньги.
Again, standing one day before the blackboard and smearing figures on it with honey, I was struck with the thought, “Why is symmetry so agreeable to the eye? What is symmetry? Of course it is an innate sense,” I continued; “yet what is its basis? Perhaps everything in life is symmetry? But no. On the contrary, this is life”—and I drew an oblong figure on the board—“and after life the soul passes to eternity”—here I drew a line from one end of the oblong figure to the edge of the board. “Why should there not be a corresponding line on the other side? If there be an eternity on one side, there must surely be a corresponding one on the other? That means that we have existed in a previous life, but have lost the recollection of it.”
То раз, стоя перед черной доской и рисуя на ней мелом разные фигуры, я вдруг был поражен мыслью: почему симметрия приятна для глаз? что такое симметрия? Это врожденное чувство, отвечал я сам себе. На чем же оно основано? Разве во всем в жизни симметрия? Напротив, вот жизнь — и я нарисовал на доске овальную фигуру. — После жизни душа переходит в вечность; вот вечность — и я провел с одной стороны овальной фигуры черту до самого края доски. Отчего же с другой стороны нету такой же черты? Да и в самом деле, какая же может быть вечность с одной стороны, мы верно существовали прежде этой жизни, хотя и потеряли о том воспоминание.
This conclusion—which seemed to me at the time both clear and novel, but the arguments for which it would be difficult for me, at this distance of time, to piece together—pleased me extremely, so I took a piece of paper and tried to write it down. But at the first attempt such a rush of other thoughts came whirling though my brain that I was obliged to jump up and pace the room. At the window, my attention was arrested by a driver harnessing a horse to a water-cart, and at once my mind concentrated itself upon the decision of the question, “Into what animal or human being will the spirit of that horse pass at death?” Just at that moment, Woloda passed through the room, and smiled to see me absorbed in speculative thoughts. His smile at once made me feel that all that I had been thinking about was utter nonsense.
Это рассуждение, казавшееся мне чрезвычайно новым и ясным, и которого связь я с трудом могу уловить теперь, — понравилось мне чрезвычайно, и я, взяв лист бумаги, вздумал письменно изложить его ; но при этом в голову мою набралась вдруг такая бездна мыслей, что я принужден был встать и пройтись по комнате. Когда я подошел к окну, внимание мое обратила водовозка, которую запрягал в это время кучер, и все мысли мои сосредоточились на решении вопроса: в какое животное или человека перейдет душа этой водовозки, когда она околеет? В это время Володя, проходя через комнату, улыбнулся, заметив, что я размышлял о чем-то, и этой улыбки мне достаточно было, чтобы понять, что всё то, о чем я думал, была ужаснейшая гиль.
I have related all this as I recollect it in order to show the reader the nature of my cogitations. No philosophical theory attracted me so much as scepticism, which at one period brought me to a state of mind verging upon insanity. I took the fancy into my head that no one nor anything really existed in the world except myself—that objects were not objects at all, but that images of them became manifest only so soon as I turned my attention upon them, and vanished again directly that I ceased to think about them. In short, this idea of mine (that real objects do not exist, but only one’s conception of them) brought me to Schelling’s well-known theory. There were moments when the influence of this idea led me to such vagaries as, for instance, turning sharply round, in the hope that by the suddenness of the movement I should come in contact with the void which I believed to be existing where I myself purported to be!
Я рассказал этот почему-то мне памятный случай только затем, чтобы дать понять читателю о том, в каком роде были мои умствования. Но ни одним из всех философских направлений я не увлекался так, как скептицизмом, который одно время довел меня до состояния близкого сумасшествия. Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас же исчезают. Одним словом, я сошелся с Шеллингом в убеждении, что существуют не предметы, а мое отношение к ним. Были минуты, что я, под влиянием этой постоянной идеи, доходил до такой степени сумасбродства, что иногда быстро оглядывался в противоположную сторону, надеясь, врасплох, застать пустоту (néant) там, где меня не было.
What a pitiful spring of moral activity is the human intellect! My faulty reason could not define the impenetrable. Consequently it shattered one fruitless conviction after another—convictions which, happily for my after life, I never lacked the courage to abandon as soon as they proved inadequate. From all this weary mental struggle I derived only a certain pliancy of mind, a weakening of the will, a habit of perpetual moral analysis, and a diminution both of freshness of sentiment and of clearness of thought. Usually abstract thinking develops man’s capacity for apprehending the bent of his mind at certain moments and laying it to heart, but my inclination for abstract thought developed my consciousness in such a way that often when I began to consider even the simplest matter, I would lose myself in a labyrinthine analysis of my own thoughts concerning the matter in question. That is to say, I no longer thought of the matter itself, but only of what I was thinking about it. If I had then asked myself, “Of what am I thinking?” the true answer would have been, “I am thinking of what I am thinking;” and if I had further asked myself, “What, then, are the thoughts of which I am thinking?” I should have had to reply, “They are attempts to think of what I am thinking concerning my own thoughts”—and so on. Reason, with me, had to yield to excess of reason. Every philosophical discovery which I made so flattered my conceit that I often imagined myself to be a great man discovering new truths for the benefit of humanity. Consequently, I looked down with proud dignity upon my fellow-mortals. Yet, strange to state, no sooner did I come in contact with those fellow-mortals than I became filled with a stupid shyness of them, and, the higher I happened to be standing in my own opinion, the less did I feel capable of making others perceive my consciousness of my own dignity, since I could not rid myself of a sense of diffidence concerning even the simplest of my words and acts.
Жалкая, ничтожная пружина моральной деятельности, — ум человека! Слабый ум мой не мог проникнуть непроницаемого, а в непосильном труде терял одно за другим убеждения, которые для счастья моей жизни я никогда бы не должен был сметь затрогивать. Из всего этого тяжелого морального труда я не вынес ничего, кроме изворотливости ума, ослабившей во мне силу воли, и привычки к постоянному моральному анализу, уничтожившей свежесть чувства и ясность рассудка. Отвлеченные мысли образуются вследствие способности человека уловить сознанием в известный момент состояние души и перенести его в воспоминание. Склонность моя к отвлеченным размышлениям до такой степени неестественно развила во мне сознание, что часто, начиная думать о самой простой вещи, я впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей, я не думал уже о вопросе, занимавшем меня, а думал о том, о чем я думал. Спрашивая себя: о чем я думаю? я отвечал: я думаю, о чем я думаю. А теперь о чем я думаю? Я думаю, что я думаю, о чем я думаю, и так далее. Ум за разум заходил.... Однако философские открытия, которые я делал, чрезвычайно льстили моему самолюбию: я часто воображал себя великим человеком, открывающим для блага всего человечества новые истины, и с гордым сознанием своего достоинства смотрел на остальных смертных; но, странно, приходя в столкновение с этими смертными, я робел перед каждым и чем выше ставил себя в собственном мнении, тем менее был способен с другими не только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог даже привыкнуть не стыдиться за каждое свое самое простое слово и движение.