The further I advance in the recital of this period of my life, the more difficult and onerous does the task become. Too rarely do I find among the reminiscences of that time any moments full of the ardent feeling of sincerity which so often and so cheeringly illumined my childhood. Gladly would I pass in haste over my lonely boyhood, the sooner to arrive at the happy time when once again a tender, sincere, and noble friendship marked with a gleam of light at once the termination of that period and the beginning of a phase of my youth which was full of the charm of poetry. Therefore, I will not pursue my recollections from hour to hour, but only throw a cursory glance at the most prominent of them, from the time to which I have now carried my tale to the moment of my first contact with the exceptional personality that was fated to exercise such a decisive influence upon my character and ideas.
Да, чем дальше подвигаюсь я в описании этой поры моей жизни, тем тяжеле и труднее становится оно для меня. Редко, редко между воспоминаниями за это время нахожу я минуты истинного теплого чувства, так ярко и постоянно освещавшего начало моей жизни. Мне невольно хочется пробежать скорее пустыню отрочества и достигнуть той счастливой поры, когда снова истинно нежное, благородное чувство дружбы ярким светом озарило конец этого возраста и положило начало новой, исполненной прелести и поэзии, поре юности. Не стану час за часом следить за своими воспоминаниями, но брошу быстрый взгляд на главнейшие из них с того времени, до которого я довел свое повествование, и до сближения моего с необыкновенным человеком, имевшим решительное и благотворное влияние на мой характер и направление.
Woloda was about to enter the University. Tutors came to give him lessons independently of myself, and I listened with envy and involuntary respect as he drew boldly on the blackboard with white chalk and talked about “functions,” “sines,” and so forth—all of which seemed to me terms pertaining to unattainable wisdom. At length, one Sunday before luncheon all the tutors—and among them two professors—assembled in Grandmamma’s room, and in the presence of Papa and some friends put Woloda through a rehearsal of his University examination—in which, to Grandmamma’s delight, he gave evidence of no ordinary amount of knowledge. Questions on different subjects were also put to me, but on all of them I showed complete ignorance, while the fact that the professors manifestly endeavoured to conceal that ignorance from Grandmamma only confused me the more. Yet, after all, I was only fifteen, and so had a year before me in which to prepare for the examinations. Woloda now came downstairs for luncheon only, and spent whole days and evenings over his studies in his own room—to which he kept, not from necessity, but because he preferred its seclusion. He was very ambitious, and meant to pass the examinations, not by halves, but with flying colours.
Володя на днях поступает в университет, учители уже ходят к нему отдельно, и я с завистью и невольным уважением слушаю, как он, бойко постукивая мелом о черную доску, толкует о функциях, синусах, координатах и т. п., которые кажутся мне выражениями недосягаемой премудрости. Но вот в одно воскресенье, после обеда, в комнате бабушки собираются все учители, два профессора и в присутствии папа и некоторых гостей делают репетицию университетского экзамена, в котором Володя, к великой радости бабушки, выказывает необыкновенные познания. Мне тоже делают вопросы из некоторых предметов, но я оказываюсь весьма плох, и профессоры видимо стараются перед бабушкой скрыть мое незнание, что еще более конфузит меня. Впрочем, на меня мало и обращают внимания: мне только пятнадцать лет, следовательно остается еще год до экзамена. Володя только к обеду сходит вниз, а целые дни и даже вечера проводит наверху за занятиями, не по принуждению, а по собственному желанию. Он чрезвычайно самолюбив и не хочет выдержать экзамен посредственно, а отлично.
The first day arrived. Woloda was wearing a new blue frockcoat with brass buttons, a gold watch, and shiny boots. At the door stood Papa’s phaeton, which Nicola duly opened; and presently, when Woloda and St. Jerome set out for the University, the girls—particularly Katenka—could be seen gazing with beaming faces from the window at Woloda’s pleasing figure as it sat in the carriage. Papa said several times, “God go with him!” and Grandmamma, who also had dragged herself to the window, continued to make the sign of the cross as long as the phaeton was visible, as well as to murmur something to herself.
Но вот наступил день первого экзамена. Володя надевает синий фрак с бронзовыми пуговицами, золотые часы и лакированные сапоги; к крыльцу подают фаэтон папа, Николай откидывает фартук, и Володя с St.-Jérôme’ом едут в университет. Девочки, в особенности Катенька, с радостными, восторженными лицами смотрят в окно на стройную фигуру садящегося в экипаж Володи, папа говорит: «дай Бог, дай Бог», а бабушка, тоже притащившаяся к окну, со слезами на глазах, крестит Володю до тех пор, пока фаэтон не скрывается за углом переулка, и шепчет что-то.
When Woloda returned, every one eagerly crowded round him. “How many marks? Were they good ones?” “Yes.” But his happy face was an answer in itself. He had received five marks—the maximum! The next day, he sped on his way with the same good wishes and the same anxiety for his success, and was welcomed home with the same eagerness and joy. This lasted for nine days. On the tenth day there was to be the last and most difficult examination of all—the one in divinity. We all stood at the window, and watched for him with greater impatience than ever. Two o’clock, and yet no Woloda.
Володя возвращается. Все с нетерпением спрашивают его: «что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно, что хорошо. Володя получил пять. На другой день с теми же желаниями успеха и страхом провожают его, и встречают с тем же нетерпением и радостию. Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — Закона Божьего, все стоят у окна и еще с бòльшим нетерпением ожидают его. Уже два часа, а Володи нет.
“Here they come, Papa! Here they come!” suddenly screamed Lubotshka as she peered through the window.
— Боже мой! Батюшки!!! они!! они!! — кричит Любочка, прильнув к стеклу.
Sure enough the phaeton was driving up with St. Jerome and Woloda—the latter no longer in his grey cap and blue frockcoat, but in the uniform of a student of the University, with its embroidered blue collar, three-cornered hat, and gilded sword.
И действительно, в фаэтоне рядом с St.-Jérôme’ом сидит Володя, но уже не в синем фраке и серой фуражке, а в студенческом мундире с шитым голубым воротником, в треугольной шляпе и с позолоченной шпагой на боку.
“Ah! If only she had been alive now!” exclaimed Grandmamma on seeing Woloda in this dress, and swooned away.
— Что, ежели бы ты была жива! — вскрикивает бабушка, увидав Володю в мундире, и падает в обморок.
Woloda enters the anteroom with a beaming face, and embraces myself, Lubotshka, Mimi, and Katenka—the latter blushing to her ears. He hardly knows himself for joy. And how smart he looks in that uniform! How well the blue collar suits his budding, dark moustache! What a tall, elegant figure is his, and what a distinguished walk! On that memorable day we all lunched together in Grandmamma’s room. Every face expressed delight, and with the dessert which followed the meal the servants, with grave but gratified faces, brought in bottles of champagne. Grandmamma, for the first time since Mamma’s death, drank a full glass of the wine to Woloda’s health, and wept for joy as she looked at him. Henceforth Woloda drove his own turn-out, invited his own friends, smoked, and went to balls. On one occasion, I even saw him sharing a couple of bottles of champagne with some guests in his room, and the whole company drinking a toast, with each glass, to some mysterious being, and then quarrelling as to who should have the bottom of the bottle! Nevertheless he always lunched at home, and after the meal would stretch himself on a sofa and talk confidentially to Katenka: yet from what I overheard (while pretending, of course, to pay no attention) I gathered that they were only talking of the heroes and heroines of novels which they had read, or else of jealousy and love, and so on. Never could I understand what they found so attractive in these conversations, nor why they smiled so happily and discussed things with such animation.
Володя с сияющим лицом вбегает в переднюю, цалует и обнимает меня, Любочку, Мими и Катеньку, которая при этом краснеет до самых ушей. Володя не помнит себя от радости. И как он хорош в этом мундире! Как идет голубой воротник к его чуть пробивающимся черным усикам! Какая у него тонкая длинная талия и благородная походка! В этот достопамятный день все обедают в комнате бабушки, на всех лицах сияет радость, и за обедом, во время пирожного, дворецкий, с прилично-величавой и вместе веселой физиономией, приносит завернутую в салфетку бутылку шампанского. Бабушка в первый раз после кончины maman пьет шампанское, выпивает целый бокал, поздравляя Володю, и снова плачет от радости, глядя на него. Володя уже один в собственном экипаже выезжает со двора, принимает к себе своих знакомых, курит табак, ездит на балы, и даже я сам видел, как раз он в своей комнате выпил две бутылки шампанского с своими знакомыми, и как они при каждом бокале называли здоровье каких-то таинственных особ и спорили о том, кому достанется le fond de la bouteille.32 Он обедает, однако, регулярно дома и после обеда попрежнему усаживается в диванной и о чем-то вечнотаинственно беседует с Катенькой; но сколько я могу слышать — как не принимающий участия в их разговорах, — они толкуют только о героях и героинях прочитанных романов, о ревности, о любви, и я никак не могу понять, что они могут находить занимательного в таких разговорах и почему они так тонко улыбаются и горячо спорят.
Altogether I could see that, in addition to the friendship natural to persons who had been companions from childhood, there existed between Woloda and Katenka a relation which differentiated them from us, and united them mysteriously to one another.
Вообще я замечаю, что между Катенькой и Володей, кроме понятной дружбы между товарищами детства, существуют какие-то странные отношения, отдаляющие их от нас и таинственно связывающие их между собой.