From that time forth, a strange, but exceedingly pleasant, relation subsisted between Dimitri Nechludoff and myself. Before other people he paid me scanty attention, but as soon as ever we were alone, we would sit down together in some comfortable corner and, forgetful both of time and of everything around us, fall to reasoning.
С той поры, между мной и Дмитрием Нехлюдовым установились довольно странные, но чрезвычайно приятные отношения. При посторонних он не обращал на меня почти никакого внимания; но как только случалось нам быть одним, мы усаживались в уютный уголок и начинали рассуждать, забывая всё и не замечая, как летит время.
We talked of a future life, of art, service, marriage, and education; nor did the idea ever occur to us that very possibly all we said was shocking nonsense. The reason why it never occurred to us was that the nonsense which we talked was good, sensible nonsense, and that, so long as one is young, one can appreciate good nonsense, and believe in it. In youth the powers of the mind are directed wholly to the future, and that future assumes such various, vivid, and alluring forms under the influence of hope—hope based, not upon the experience of the past, but upon an assumed possibility of happiness to come—that such dreams of expected felicity constitute in themselves the true happiness of that period of our life. How I loved those moments in our metaphysical discussions (discussions which formed the major portion of our intercourse) when thoughts came thronging faster and faster, and, succeeding one another at lightning speed, and growing more and more abstract, at length attained such a pitch of elevation that one felt powerless to express them, and said something quite different from what one had intended at first to say! How I liked those moments, too, when, carried higher and higher into the realms of thought, we suddenly felt that we could grasp its substance no longer and go no further!
Мы толковали и о будущей жизни, и об искусствах, и о службе, и о женитьбе, и о воспитании детей, и никогда нам в голову не приходило, что всё то, что мы говорили, был ужаснейший вздор. Это не приходило нам в голову потому, что вздор, который мы говорили, был умный и милый вздор; а в молодости еще. ценишь ум, веришь в него. В молодости все силы души направлены на будущее, и будущее это принимает такие разнообразные, живые и обворожительные формы под влиянием надежды, основанной не на опытности прошедшего, а на воображаемой возможности счастия, что одни понятые и разделенные мечты о будущем счастии составляют уже истинное счастие этого возраста. В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь всё более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь всё выше и выше в области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и сознаешь невозможность итти далее.
At carnival time Nechludoff was so much taken up with one festivity and another that, though he came to see us several times a day, he never addressed a single word to me. This offended me so much that once again I found myself thinking him a haughty, disagreeable fellow, and only awaited an opportunity to show him that I no longer valued his company or felt any particular affection for him. Accordingly, the first time that he spoke to me after the carnival, I said that I had lessons to do, and went upstairs, but a quarter of an hour later some one opened the schoolroom door, and Nechludoff entered.
Как-то раз, во время масленицы, Нехлюдов был так занят разными удовольствиями, что хотя несколько раз на день заезжал к нам, но ни разу не поговорил со мной, и меня это так оскорбило, что снова он мне показался гордым и неприятным человеком. Я ждал только случая, чтобы показать ему, что нисколько не дорожу его обществом и не имею к нему никакой особенной привязанности. В первый раз, как он после масленицы снова хотел разговориться со мной, я сказал, что мне нужно готовить уроки, и ушел наверх; но через четверть часа кто-то отворил дверь в классную, и Нехлюдов подошел ко мне.
“Am I disturbing you?” he asked.
— Я вам мешаю? — сказал он
“No,” I replied, although I had at first intended to say that I had a great deal to do.
— Нет, — отвечал я, несмотря на то, что хотел сказать, что у меня действительно есть дело.
“Then why did you run away just now? It is a long while since we had a talk together, and I have grown so accustomed to these discussions that I feel as though something were wanting.”
— Так отчего же вы ушли от Володи? Ведь мы давно с вами не рассуждали. А уж я так привык, что мне как будто чего-то недостает.
My anger had quite gone now, and Dimitri stood before me the same good and lovable being as before.
Досада моя прошла в одну минуту, и Дмитрий снова стал в моих глазах тем же добрым и милым человеком.
“You know, perhaps, why I ran away?” I said.
— Вы, верно, знаете, отчего я ушел? — сказал я.
“Perhaps I do,” he answered, taking a seat near me. “However, though it is possible I know why, I cannot say it straight out, whereas you can.”
— Может быть, — отвечал он, усаживаясь подле меня: — но ежели я и догадываюсь, то не могу сказать, отчего, а вы так можете, — сказал он.
“Then I will do so. I ran away because I was angry with you—well, not angry, but grieved. I always have an idea that you despise me for being so young.”
— Я и скажу: я ушел потому, что был сердит на вас... не сердит, а мне досадно было. Просто: я всегда боюсь, что вы презираете меня за то, что я еще очень молод.
“Well, do you know why I always feel so attracted towards you?” he replied, meeting my confession with a look of kind understanding, “and why I like you better than any of my other acquaintances or than any of the people among whom I mostly have to live? It is because I found out at once that you have the rare and astonishing gift of sincerity.”
— Знаете, отчего мы так сошлись с вами, — сказал он, добродушным и умным взглядом отвечая на мое признание: — отчего я вас люблю больше, чем людей, с которыми больше знаком, и с которыми у меня больше общего? Я сейчас решил это. У вас есть удивительное, редкое качество — откровенность.
“Yes, I always confess the things of which I am most ashamed—but only to people in whom I trust,” I said.
— Да, я всегда говорю именно те вещи, в которых мне стыдно признаться, — подтвердил я: — но только тем, в ком я уверен.
“Ah, but to trust a man you must be his friend completely, and we are not friends yet, Nicolas. Remember how, when we were speaking of friendship, we agreed that, to be real friends, we ought to trust one another implicitly.”
— Да, но чтобы быть уверенным в человеке, надо быть с ним совершенно дружным, а мы с вами не дружны еще, Nicolas; помните, мы говорили о дружбе: чтобы быть истинными друзьями, нужно быть уверенным друг в друге.
“I trust you in so far as that I feel convinced that you would never repeat a word of what I might tell you,” I said.
— Быть уверенным в том, что ту вещь, которую я скажу вам, уже вы никому не скажете, — сказал я. — А ведь самые важные, интересные мысли именно те, которые мы ни за что не скажем друг другу.
“Yet perhaps the most interesting and important thoughts of all are just those which we never tell one another, while the mean thoughts (the thoughts which, if we only knew that we had to confess them to one another, would probably never have the hardihood to enter our minds)—Well, do you know what I am thinking of, Nicolas?” he broke off, rising and taking my hand with a smile. “I propose (and I feel sure that it would benefit us mutually) that we should pledge our word to one another to tell each other everything. We should then really know each other, and never have anything on our consciences. And, to guard against outsiders, let us also agree never to speak of one another to a third person. Suppose we do that?”
— И какие гадкие мысли! такие подлые мысли, что ежели бы мы знали, что должны признаваться в них, они никогда не смели бы заходить к нам в голову. — Знаете, какая пришла мне мысль, Nicolas, — прибавил он, вставая со стула и с улыбкой потирая руки. — Сделаемте это, и вы увидите, как это будет полезно для нас обоих: дадим себе слово признаваться во всем друг другу. Мы будем знать друг друга, и нам не будет совестно; а для того, чтобы не бояться посторонних, дадим себе слово никогда ни с кем и ничего не говорить друг о друге. Сделаем это.
“I agree,” I replied. And we did it. What the result was shall be told hereafter.
— Давайте, — сказал я. И мы действительно сделали это. Что вышло из этого, я расскажу после.
Kerr has said that every attachment has two sides: one loves, and the other allows himself to be loved; one kisses, and the other surrenders his cheek. That is perfectly true. In the case of our own attachment it was I who kissed, and Dimitri who surrendered his cheek—though he, in his turn, was ready to pay me a similar salute. We loved equally because we knew and appreciated each other thoroughly, but this did not prevent him from exercising an influence over me, nor myself from rendering him adoration.
Карр сказал, что во всякой привязанности есть две стороны: одна любит, другая позволяет любить себя, одна цалует, другая подставляет щеку. Это совершенно справедливо; и в нашей дружбе я цаловал, а Дмитрий подставлял щеку; но и он готов был цаловать меня. Мы любили ровно, потому что взаимно знали и ценили друг друга; но это не мешало ему оказывать влияние на меня, а мне подчиняться ему.
It will readily be understood that Nechludoff’s influence caused me to adopt his bent of mind, the essence of which lay in an enthusiastic reverence for ideal virtue and a firm belief in man’s vocation to perpetual perfection. To raise mankind, to abolish vice and misery, seemed at that time a task offering no difficulties. To educate oneself to every virtue, and so to achieve happiness, seemed a simple and easy matter.
Само собою разумеется, что под влиянием Нехлюдова я невольно усвоил и его направление, сущность которого составляло восторженное обожание идеала добродетели и убеждение в назначении человека постоянно совершенствоваться. Тогда исправить всё человечество, уничтожить все пороки и несчастия людские казалось удобоисполнимою вещью, — очень легко и просто казалось исправить самого себя, усвоить все добродетели и быть счастливым...
Only God Himself knows whether those blessed dreams of youth were ridiculous, or whose the fault was that they never became realised.
А впрочем, Бог один знает, точно ли смешны были эти благородные мечты юности, и кто виноват в том, что они не осуществились?... _____________