RATHER less than a month after our arrival in Moscow I was sitting upstairs in my Grandmamma’s house and doing some writing at a large table. Opposite to me sat the drawing master, who was giving a few finishing touches to the head of a turbaned Turk, executed in black pencil. Woloda, with out-stretched neck, was standing behind the drawing master and looking over his shoulder. The head was Woloda’s first production in pencil and to-day--Grandmamma’s name-day--the masterpiece was to be presented to her.
Почти месяц после того, как мы переехали в Москву, я сидел наверху бабушкиного дома, за большим столом и писал; напротив меня сидел рисовальный учитель и окончательно поправлял нарисованную черным карандашем головку какого-то турка в чалме. Володя, вытянув шею, стоял сзади учителя и смотрел ему через плечо. Головка эта была первое произведение Володи черным карандашем и нынче же, в день ангела бабушки, должна была быть поднесена ей.
“Aren’t you going to put a little more shadow there?” said Woloda to the master as he raised himself on tiptoe and pointed to the Turk’s neck.
— А сюда вы не положите еще тени? сказал Володя учителю, приподнимаясь на цыпочки и указывая на шею турка.
“No, it is not necessary,” the master replied as he put pencil and drawing-pen into a japanned folding box. “It is just right now, and you need not do anything more to it. As for you, Nicolinka,” he added, rising and glancing askew at the Turk, “won’t you tell us your great secret at last? What are you going to give your Grandmamma? I think another head would be your best gift. But good-bye, gentlemen,” and taking his hat and cardboard he departed.
— Нет, не нужно, сказал учитель, укладывая карандаши и рейсфедер в задвижной ящичек: — теперь прекрасно, и вы больше не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, прибавил он, вставая и продолжая искоса смотреть на турка: — откройте, наконец, нам ваш секрет, что́ вы поднесете бабушке? Право, лучше было бы тоже головку. Прощайте, господа, сказал он, взял шляпу, билетик и вышел.
I too had thought that another head than the one at which I had been working would be a better gift; so, when we were told that Grandmamma’s name-day was soon to come round and that we must each of us have a present ready for her, I had taken it into my head to write some verses in honour of the occasion, and had forthwith composed two rhymed couplets, hoping that the rest would soon materialise. I really do not know how the idea--one so peculiar for a child--came to occur to me, but I know that I liked it vastly, and answered all questions on the subject of my gift by declaring that I should soon have something ready for Grandmamma, but was not going to say what it was.
В эту минуту я тоже думал, что лучше бы было головку, чем то, над чем я трудился. Когда нам объявили, что скоро будут именины бабушки и что нам должно приготовить к этому дню подарки, мне пришло в голову написать ей стихи на этот случай, и я тотчас же прибрал два стиха с рифмами, надеясь также скоро прибрать остальные. Я решительно не помню, каким образом вошла мне в голову такая странная для ребенка мысль, но помню, что она мне очень нравилась, и что на все вопросы об этом предмете я отвечал, что непременно поднесу бабушке подарок, но никому не скажу, в чем он будет состоять.
Contrary to my expectation, I found that, after the first two couplets executed in the initial heat of enthusiasm, even my most strenuous efforts refused to produce another one. I began to read different poems in our books, but neither Dimitrieff nor Derzhavin could help me. On the contrary, they only confirmed my sense of incompetence. Knowing, however, that Karl Ivanitch was fond of writing verses, I stole softly upstairs to burrow among his papers, and found, among a number of German verses, some in the Russian language which seemed to have come from his own pen.
Против моего ожидания, оказалось, что кроме двух стихов, придуманных мною сгоряча, я, несмотря на все усилия, ничего дальше не мог сочинить. Я стал читать стихи, которые были в наших книгах; но ни Дмитриев, ни Державин не помогли мне; напротив, они еще более убедили меня в моей неспособности. Зная, что Карл Иваныч любил списывать стишки, я стал потихоньку рыться в его бумагах и в числе немецких стихотворений нашел одно, русское, принадлежащее, должно быть, собственно его перу.
To L Remember near Remember far, Remember me. To-day be faithful, and for ever-- Aye, still beyond the grave--remember That I have well loved thee.
Г-же Л...... Петровской, 1828, 3 июни. Помните близко, Помните далеко, Помните моего Еще отнине и до всегда Помните еще до моего гроба Как верен я любить имею.
These verses (which were written in a fine, round hand on thin letter-paper) pleased me with the touching sentiment with which they seemed to be inspired. I learnt them by heart, and decided to take them as a model. The thing was much easier now. By the time the name-day had arrived I had completed a twelve-couplet congratulatory ode, and sat down to the table in our school-room to copy them out on vellum.
Стихотворение это, написанное красивым, круглым почерком, на тонком почтовом листе, понравилось мне по трогательному чувству, которым оно проникнуто; я тотчас же выучил его наизусть и решился взять за образец. Дело пошло гораздо легче. В день именин поздравление из 12 стихов было готово, и, сидя за столом, в классной, я переписывал его на веленевую бумагу.
Two sheets were soon spoiled--not because I found it necessary to alter anything (the verses seemed to me perfect), but because, after the third line, the tail-end of each successive one would go curving upward and making it plain to all the world that the whole thing had been written with a want of adherence to the horizontal--a thing which I could not bear to see.
Уже два листа бумаги были испорчены.... не потому, чтобы я думал что-нибудь переменить в них: стихи мне казались превосходными; но с третьей линейки концы их начинали загибаться кверху всё больше и больше, так что даже издалека видно было, что это написано криво и никуда не годится.
The third sheet also came out crooked, but I determined to make it do. In my verses I congratulated Grandmamma, wished her many happy returns, and concluded thus:
Третий лист был так же крив, как и прежние; но я решился не переписывать больше. В стихотворении своем я поздравлял бабушку, желал ей много лет здравствовать и заключал так:
“Endeavouring you to please and cheer, We love you like our Mother dear.”
Стараться будем утешать И любим как родную мать.
This seemed to me not bad, yet it offended my ear somehow. “Lo-ve you li-ike our Mo-ther dear,” I repeated to myself. “What other rhyme could I use instead of ‘dear’? Fear? Steer? Well, it must go at that. At least the verses are better than Karl Ivanitch’s.”
Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то странно оскорблял мой слух. — И лю-бим, как родну-ю-мать, твердил я себе под нос. — Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?... Э, сойдет! все лучше карл-иванычевых!
Accordingly I added the last verse to the rest. Then I went into our bedroom and recited the whole poem aloud with much feeling and gesticulation. The verses were altogether guiltless of metre, but I did not stop to consider that. Yet the last one displeased me more than ever. As I sat on my bed I thought:
И я написал последний стих. Потом в спальне я прочел вслух все свое сочинение, с чувством и жестами. Были стихи совершенно без размера, но я не останавливался на них; последний же еще сильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать и задумался....
“Why on earth did I write ‘like our Mother dear’? She is not here, and therefore she need never have been mentioned. True, I love and respect Grandmamma, but she is not quite the same as--Why DID I write that? What did I go and tell a lie for? They may be verses only, yet I needn’t quite have done that.”
«Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет, так не нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, уважаю, но все она не то.... зачем я написал это, зачем я солгал? Положим, это стихи, да все-таки не нужно было».
At that moment the tailor arrived with some new clothes for us.
В это самое время вошел портной и принес новые полуфрачки.
“Well, so be it!” I said in much vexation as I crammed the verses hastily under my pillow and ran down to adorn myself in the new Moscow garments.
— Ну, так и быть! сказал я в сильном нетерпении, с досадой сунул стихи под подушку и побежал примеривать московское платье.
They fitted marvellously-both the brown jacket with yellow buttons (a garment made skin-tight and not “to allow room for growth,” as in the country) and the black trousers (also close-fitting so that they displayed the figure and lay smoothly over the boots).
Московское платье оказалось превосходно: коричневые полуфрачки с бронзовыми пуговками были сшиты в обтяжку — не так, как в деревне нам шивали, на рост — черные брючки, тоже узенькие, чудо как хорошо обозначали мускулы и лежали на сапогах.
“At last I have real trousers on!” I thought as I looked at my legs with the utmost satisfaction. I concealed from every one the fact that the new clothes were horribly tight and uncomfortable, but, on the contrary, said that, if there were a fault, it was that they were not tight enough. For a long while I stood before the looking-glass as I combed my elaborately pomaded head, but, try as I would, I could not reduce the topmost hairs on the crown to order. As soon as ever I left off combing them, they sprang up again and radiated in different directions, thus giving my face a ridiculous expression.
«Наконец-то и у меня панталоны со штрипками, настоящие!» мечтал я, вне себя от радости, осматривая со всех сторон свои ноги. — Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье, я скрыл это от всех, сказал, что напротив, мне очень покойно, и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что оно немножко просторно. После этого я очень долго, стоя перед зеркалом, причесывал свою обильно напомаженную голову; но сколько ни старался, я никак не мог пригладить вихры на макушке: как только я, желая испытать их послушание, переставал прижимать их щеткой, они поднимались и торчали в разные стороны, придавая моему лицу самое смешное выражение.
Karl Ivanitch was dressing in another room, and I heard some one bring him his blue frockcoat and under-linen. Then at the door leading downstairs I heard a maid-servant’s voice, and went to see what she wanted. In her hand she held a well-starched shirt which she said she had been sitting up all night to get ready. I took it, and asked if Grandmamma was up yet.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча, и что ночь не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.
“Oh yes, she has had her coffee, and the priest has come. My word, but you look a fine little fellow!” added the girl with a smile at my new clothes.
— Как же-с! уж кофе откушали и протопоп пришел. — Каким вы молодчиком! прибавила она, с улыбкой, оглядывая мое новое платье.
This observation made me blush, so I whirled round on one leg, snapped my fingers, and went skipping away, in the hope that by these manoeuvres I should make her sensible that even yet she had not realised quite what a fine fellow I was.
Замечание это заставило меня покраснеть; я перевернулся на одной ножке, щелкнул пальцами и припрыгнул, желая ей этим дать почувствовать, что она еще не знает хорошенько, какой я действительно молодчик.
However, when I took the shirt to Karl I found that he did not need it, having taken another one. Standing before a small looking-glass, he tied his cravat with both hands--trying, by various motions of his head, to see whether it fitted him comfortably or not--and then took us down to see Grandmamma. To this day I cannot help laughing when I remember what a smell of pomade the three of us left behind us on the staircase as we descended.
Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна ему: он надел другую и, перегнувшись перед маленьким зеркальцем, которое стояло на столе, держался обеими руками за пышный бант своего галстуха и пробовал, свободно ли входит в него, и обратно, его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех сторон наши платья и попросив Николая сделать для него то же самое, он повел нас к бабушке. Мне смешно вспомнить, как сильно пахло от нас троих помадой, в то время, как мы стали спускаться по лестнице.
Karl was carrying a box which he had made himself, Woloda, his drawing, and I my verses, while each of us also had a form of words ready with which to present his gift. Just as Karl opened the door, the priest put on his vestment and began to say prayers.
У Карла Иваныча в руках была коробочка своего изделия, у Володи — рисунок, у меня — стихи; у каждого на языке было приветствие, с которым он поднесет свой подарок. В ту минуту, как Карл Иваныч отворил дверь залы, священник надевал ризу, и раздались первые звуки молебна.
During the ceremony Grandmamma stood leaning over the back of a chair, with her head bent down. Near her stood Papa. He turned and smiled at us as we hurriedly thrust our presents behind our backs and tried to remain unobserved by the door. The whole effect of a surprise, upon which we had been counting, was entirely lost. When at last every one had made the sign of the cross I became intolerably oppressed with a sudden, invincible, and deadly attack of shyness, so that the courage to, offer my present completely failed me. I hid myself behind Karl Ivanitch, who solemnly congratulated Grandmamma and, transferring his box from his right hand to his left, presented it to her. Then he withdrew a few steps to make way for Woloda. Grandmamma seemed highly pleased with the box (which was adorned with a gold border), and smiled in the most friendly manner in order to express her gratitude. Yet it was evident that, she did not know where to set the box down, and this probably accounts for the fact that she handed it to Papa, at the same time bidding him observe how beautifully it was made.
Бабушка была уже в зале: сгорбившись и опершись на спинку стула, она стояла у стенки и набожно молилась; подле нее стоял папа. Он обернулся к нам и улыбнулся, заметив, как мы, заторопившись, прятали за спины приготовленные подарки и, стараясь быть незамеченными, остановились у самой двери. Весь эффект неожиданности, на который мы рассчитывали, был потерян. Когда стали подходить к кресту, я вдруг почувствовал, что нахожусь под тяжелым влиянием непреодолимой, одуревающей застенчивости, и, чувствуя, что у меня никогда недостанет духу поднести свой подарок, я спрятался за спину Карла Иваныча, который, в самых отборных выражениях, поздравив бабушку, переложил коробочку из правой руки в левую, вручил ее имениннице и отошел несколько шагов, чтобы дать место Володе. Бабушка, казалось, была в восхищении от коробочки, оклеенной золотыми каемками, и самой ласковой улыбкой выразила свою благодарность. Заметно, однако, было, что она не знала, куда поставить эту коробочку, и, должно быть, поэтому предложила папа посмотреть, как удивительно искусно она сделана.
His curiosity satisfied, Papa handed the box to the priest, who also seemed particularly delighted with it, and looked with astonishment, first at the article itself, and then at the artist who could make such wonderful things. Then Woloda presented his Turk, and received a similarly flattering ovation on all sides. It was my turn now, and Grandmamma turned to me with her kindest smile. Those who have experienced what embarrassment is know that it is a feeling which grows in direct proportion to delay, while decision decreases in similar measure. In other words the longer the condition lasts, the more invincible does it become, and the smaller does the power of decision come to be.
Удовлетворив своему любопытству, папа передал ее протопопу, которому вещица эта, казалось, чрезвычайно понравилась: он покачивал головой и с любопытством посматривал то на коробочку, то на мастера, который мог сделать такую прекрасную штуку. Володя поднес своего турка и тоже заслужил самые лестные похвалы со всех сторон. Настал и мой черед: бабушка с одобрительной улыбкой обратилась ко мне. Те, которые испытали застенчивость, знают, что чувство это увеличивается в прямом отношении времени, а решительность уменьшается в обратном отношении, то есть: чем больше продолжается это состояние, тем делается оно непреодолимее и тем менее остается решительности.
My last remnants of nerve and energy had forsaken me while Karl and Woloda had been offering their presents, and my shyness now reached its culminating point, I felt the blood rushing from my heart to my head, one blush succeeding another across my face, and drops of perspiration beginning to stand out on my brow and nose. My ears were burning, I trembled from head to foot, and, though I kept changing from one foot to the other, I remained rooted where I stood.
Последняя смелость и решительность оставили меня в то время, когда Карл Иваныч и Володя подносили свои подарки, и застенчивость моя дошла до последних пределов: я чувствовал, как кровь от сердца беспрестанно приливала мне в голову, как одна краска на лице сменялась другою и как на лбу и на носу выступали крупные капли пота. Уши горели, по всему телу я чувствовал дрожь и испарину, переминался с ноги на ногу и не трогался с места.
“Well, Nicolinka, tell us what you have brought?” said Papa. “Is it a box or a drawing?” There was nothing else to be done. With a trembling hand held out the folded, fatal paper, but my voiced failed me completely and I stood before Grandmamma in silence. I could not get rid of the dreadful idea that, instead of a display of the expected drawing, some bad verses of mine were about to be read aloud before every one, and that the words “our Mother dear” would clearly prove that I had never loved, but had only forgotten, her. How shall I express my sufferings when Grandmamma began to read my poetry aloud?--when, unable to decipher it, she stopped half-way and looked at Papa with a smile (which I took to be one of ridicule)?--when she did not pronounce it as I had meant it to be pronounced?--and when her weak sight not allowing her to finish it, she handed the paper to Papa and requested him to read it all over again from the beginning? I fancied that she must have done this last because she did not like to read such a lot of stupid, crookedly written stuff herself, yet wanted to point out to Papa my utter lack of feeling. I expected him to slap me in the face with the verses and say, “You bad boy! So you have forgotten your Mamma! Take that for it!” Yet nothing of the sort happened. On the contrary, when the whole had been read, Grandmamma said, “Charming!” and kissed me on the forehead. Then our presents, together with two cambric pocket-handkerchiefs and a snuff-box engraved with Mamma’s portrait, were laid on the table attached to the great Voltairian arm-chair in which Grandmamma always sat.
— Ну, покажи же, Николенька, что̀ у тебя — коробочка или рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожащей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совершенно отказался служить мне, и я молча остановился перед бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожидаемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время, когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда, не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда, по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось, что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дурные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бесчувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: charmant!25 и поцаловала меня в лоб. Коробочка, рисунок и стихи были положены рядом с двумя батистовыми платками и табакеркой с портретом maman, на выдвижной столик вольтеровского кресла, в котором всегда сиживала бабушка.
“The Princess Barbara Ilinitsha!” announced one of the two footmen who used to stand behind Grandmamma’s carriage, but Grandmamma was looking thoughtfully at the portrait on the snuff-box, and returned no answer.
— Княгиня Варвара Ильинична, доложил один из двух огромных лакеев, ездивших за каретой бабушки. Бабушка, задумавшись, смотрела на портрет, вделанный в черепаховую табакерку, и ничего не отвечала.
“Shall I show her in, madam?” repeated the footman.
— Прикажете просить, ваше сиятельство? повторил лакей.