“Yes, show her in,” said Grandmamma, settling herself as far back in her arm-chair as possible. The Princess was a woman of about forty-five, small and delicate, with a shrivelled skin and disagreeable, greyish-green eyes, the expression of which contradicted the unnaturally suave look of the rest of her face. Underneath her velvet bonnet, adorned with an ostrich feather, was visible some reddish hair, while against the unhealthy colour of her skin her eyebrows and eyelashes looked even lighter and redder that they would other wise have done. Yet, for all that, her animated movements, small hands, and peculiarly dry features communicated something aristocratic and energetic to her general appearance. She talked a great deal, and, to judge from her eloquence, belonged to that class of persons who always speak as though some one were contradicting them, even though no one else may be saying a word. First she would raise her voice, then lower it and then take on a fresh access of vivacity as she looked at the persons present, but not participating in the conversation, with an air of endeavouring to draw them into it.
— Проси, сказала бабушка, усаживаясь глубже в кресло. Княгиня была женщина лет сорока-пяти, маленькая, тщедушная, сухая и желчная, с серо-зелеными, неприятными глазками, выражение которых явно противоречило неестественно-умильно сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки с страусовым пером виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы казались еще светлее и рыжеватее на нездоровом цвете ее лица. Несмотря на это, благодаря ее непринужденным движениям, крошечным рукам и особенной сухости во всех чертах, общий вид ее имел что-то благородное и энергическое. Княгиня очень много говорила и, по своей речивости, принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так, как будто им противоречат, хотя бы никто не говорил ни слова: она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с новой живостью начинала говорить и оглядывалась на присутствующих, но не принимающих участия в разговоре особ, как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.
Although the Princess kissed Grandmamma’s hand and repeatedly called her “my good Aunt,” I could see that Grandmamma did not care much about her, for she kept raising her eyebrows in a peculiar way while listening to the Princess’s excuses why Prince Michael had been prevented from calling, and congratulating Grandmamma “as he would like so-much to have done.” At length, however, she answered the Princess’s French with Russian, and with a sharp accentuation of certain words.
Несмотря на то, что княгиня поцаловала руку бабушки, беспрестанно называла ее ma bonne tante,26 я заметил, что бабушка была ею недовольна: она как-то особенно поднимала брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак не мог сам приехать поздравить бабушку, несмотря на сильнейшее желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она сказала, особенно растягивая свои слова:
“I am much obliged to you for your kindness,” she said. “As for Prince Michael’s absence, pray do not mention it. He has so much else to do. Besides, what pleasure could he find in coming to see an old woman like me?” Then, without allowing the Princess time to reply, she went on: “How are your children my dear?”
— Очень вам благодарна, моя милая, за вашу внимательность: — а что князь Михайло не приехал, так что́ ж про то и говорить... у него всегда дел пропасть; да и то сказать, что ему за удовольствие с старухой сидеть? И, не давая княгине времени опровергнуть ее слова, она продолжала: — Что̀, как ваши детки, моя милая?
“Well, thank God, Aunt, they grow and do their lessons and play--particularly my eldest one, Etienne, who is so wild that it is almost impossible to keep him in order. Still, he is a clever and promising boy. Would you believe it, cousin,” (this last to Papa, since Grandmamma altogether uninterested in the Princess’s children, had turned to us, taken my verses out from beneath the presentation box, and unfolded them again), “would you believe it, but one day not long ago--” and leaning over towards Papa, the Princess related something or other with great vivacity. Then, her tale concluded, she laughed, and, with a questioning look at Papa, went on:
— Да, слава Богу, ma tante,27 растут, учатся, шалят... особенно Этьен — старший, такой повеса становится, что ладу никакого нет; зато и умен — un garçon, qui promet.28 — Можете себе представить, mon cousin, продолжала она, обращаясь исключительно к папа, потому что бабушка, нисколько не интересуясь детьми княгини, а желая похвастаться своими внуками, с тщательностию достала мои стихи из-под коробочки и стала их развертывать: — можете себе представить, mon cousin, что́ он сделал на днях.... И княгиня, наклонившись к папа, начала ему рассказывать что-то с большим одушевлением. Окончив рассказ, которого я не слыхал, она тотчас засмеялась и, вопросительно глядя в лицо папа, сказала:
“What a boy, cousin! He ought to have been whipped, but the trick was so spirited and amusing that I let him off.” Then the Princess looked at Grandmamma and laughed again.
— Каков мальчик, mon cousin? Он стоил, чтобы его высечь; но выдумка эта так умна и забавна, что я его простила, mon cousin. И княгиня, устремив взоры на бабушку, ничего не говоря, продолжала улыбаться.
“Ah! So you WHIP your children, do you” said Grandmamma, with a significant lift of her eyebrows, and laying a peculiar stress on the word “WHIP.”
— Разве вы бьете своих детей, моя милая? спросила бабушка, значительно поднимая брови и делая особенное ударение на слове бьете.
“Alas, my good Aunt,” replied the Princess in a sort of tolerant tone and with another glance at Papa, “I know your views on the subject, but must beg to be allowed to differ with them. However much I have thought over and read and talked about the matter, I have always been forced to come to the conclusion that children must be ruled through FEAR. To make something of a child, you must make it FEAR something. Is it not so, cousin? And what, pray, do children fear so much as a rod?”
— Ах, ma bonne tante,29 кинув быстрый взгляд на папа, добреньким голоском, отвечала княгиня; — я знаю, какого вы мнения на этот счет; но позвольте мне в этом одном с вами не согласиться: сколько я ни думала, сколько ни читала, ни советовалась об этом предмете, все-таки опыт привел меня к тому, что я убедилась в необходимости действовать на детей страхом. — Чтобы что-нибудь сделать из ребенка, нужен страх.... не так ли, mon cousin? а чего, je vous demande un peu,30 дети боятся больше, чем розги?
As she spoke she seemed, to look inquiringly at Woloda and myself, and I confess that I did not feel altogether comfortable.
При этом она вопросительно взглянула на нас, и, признаюсь, мне сделалось как-то неловко в эту минуту.
“Whatever you may say,” she went on, “a boy of twelve, or even of fourteen, is still a child and should be whipped as such; but with girls, perhaps, it is another matter.”
— Как ни говорите, а мальчик до 12-ти и даже до 14-ти лет все еще ребенок; вот девочка — другое дело.
“How lucky it is that I am not her son!” I thought to myself.
«Какое счастье — подумал я — что я не ее сын».
“Oh, very well,” said Grandmamma, folding up my verses and replacing them beneath the box (as though, after that exposition of views, the Princess was unworthy of the honour of listening to such a production). “Very well, my dear,” she repeated “But please tell me how, in return, you can look for any delicate sensibility from your children?”
— Да, это прекрасно, моя милая, сказала бабушка, свертывая мои стихи и укладывая их под коробочку, как будто не считая после этого княгиню достойною слышать такое произведение: — это очень хорошо, только скажите мне пожалуста, каких после этого вы можете требовать деликатных чувств от ваших детей?
Evidently Grandmamma thought this argument unanswerable, for she cut the subject short by adding:
И, считая этот аргумент неотразимым, бабушка прибавила, чтобы прекратить разговор:
“However, it is a point on which people must follow their own opinions.”
— Впрочем, у каждого на этот счет может быть свое мнение.
The Princess did not choose to reply, but smiled condescendingly, and as though out of indulgence to the strange prejudices of a person whom she only PRETENDED to revere.
Княгиня не отвечала, но только снисходительно улыбалась, выражая этим, что она извиняет эти странные предрассудки в особе, которую так много уважает.
“Oh, by the way, pray introduce me to your young people,” she went on presently as she threw us another gracious smile.
— Ах, да познакомьте же меня с вашими молодыми людьми, сказала она, глядя на нас и приветливо улыбаясь.
Thereupon we rose and stood looking at the Princess, without in the least knowing what we ought to do to show that we were being introduced.
Мы встали и, устремив глаза на лицо княгини, никак не знали: что же нужно сделать, чтобы доказать, что мы познакомились.
“Kiss the Princess’s hand,” said Papa.
— Поцалуйте же руку княгини, сказал папа.
“Well, I hope you will love your old aunt,” she said to Woloda, kissing his hair, “even though we are not near relatives. But I value friendship far more than I do degrees of relationship,” she added to Grandmamma, who nevertheless, remained hostile, and replied:
— Прошу любить старую тетку, говорила она, цалуя Володю в волосы: — хотя я вам и дальняя, но я считаю по дружеским связям, а не по степеням родства, прибавила она, относясь преимущественно к бабушке; но бабушка продолжала быть недовольной ею и отвечала:
“Eh, my dear? Is that what they think of relationships nowadays?”
— Э! моя милая, разве нынче считается такое родство?
“Here is my man of the world,” put in Papa, indicating Woloda; “and here is my poet,” he added as I kissed the small, dry hand of the Princess, with a vivid picture in my mind of that same hand holding a rod and applying it vigorously.
— Этот у меня будет светский молодой человек, сказал папа, указывая на Володю: — а этот поэт, прибавил он, в то время, как я, цалуя маленькую, сухую ручку княгини, с чрезвычайной ясностью воображал в этой руке розгу, под розгой — скамейку, и т. д. и т. д.
“WHICH one is the poet?” asked the Princess.
— Который? спросила княгиня, удерживая меня за руку.
“This little one,” replied Papa, smiling; “the one with the tuft of hair on his top-knot.”
— А этот, маленький, с вихрами, отвечал папа, весело улыбаясь.
“Why need he bother about my tuft?” I thought to myself as I retired into a corner. “Is there nothing else for him to talk about?”
«Что̀ ему сделали мои вихры.... разве нет другого разговора?» подумал я и отошел в угол.
I had strange ideas on manly beauty. I considered Karl Ivanitch one of the handsomest men in the world, and myself so ugly that I had no need to deceive myself on that point. Therefore any remark on the subject of my exterior offended me extremely. I well remember how, one day after luncheon (I was then six years of age), the talk fell upon my personal appearance, and how Mamma tried to find good features in my face, and said that I had clever eyes and a charming smile; how, nevertheless, when Papa had examined me, and proved the contrary, she was obliged to confess that I was ugly; and how, when the meal was over and I went to pay her my respects, she said as she patted my cheek; “You know, Nicolinka, nobody will ever love you for your face alone, so you must try all the more to be a good and clever boy.”
Я имел самые странные понятия о красоте — даже Карла Иваныча считал первым красавцем в мире; но очень хорошо знал, что я нехорош собою, и в этом нисколько не ошибался; поэтому каждый намек на мою наружность больно оскорблял меня. Я очень хорошо помню, как раз за обедом — мне было тогда шесть лет — говорили о моей наружности, как maman старалась найти что-нибудь хорошее в моем лице: говорила, что у меня умные глаза, приятная улыбка, и наконец, уступая доводам отца и очевидности, принуждена была сознаться, что я дурен; и потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и сказала: — Ты это знай, Николенька, что за твое лицо тебя никто не будет любить; поэтому ты должен стараться быть умным и добрым мальчиком.
Although these words of hers confirmed in me my conviction that I was not handsome, they also confirmed in me an ambition to be just such a boy as she had indicated. Yet I had my moments of despair at my ugliness, for I thought that no human being with such a large nose, such thick lips, and such small grey eyes as mine could ever hope to attain happiness on this earth. I used to ask God to perform a miracle by changing me into a beauty, and would have given all that I possessed, or ever hoped to possess, to have a handsome face.
Эти слова не только убедили меня в том, что я не красавец, но еще и в том, что я непременно буду добрым и умным мальчиком. Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я воображал, что нет счастия на земле для человека с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами, как я; я просил Бога сделать чудо — превратить меня в красавца, и всё, что̀ имел в настоящем, всё, что̀ мог иметь в будущем, я всё отдал бы за красивое лицо.