THE hunt was over, a cloth had been spread in the shade of some young birch-trees, and the whole party was disposed around it. The butler, Gabriel, had stamped down the surrounding grass, wiped the plates in readiness, and unpacked from a basket a quantity of plums and peaches wrapped in leaves. Through the green branches of the young birch-trees the sun glittered and threw little glancing balls of light upon the pattern of my napkin, my legs, and the bald moist head of Gabriel. A soft breeze played in the leaves of the trees above us, and, breathing softly upon my hair and heated face, refreshed me beyond measure. When we had finished the fruit and ices, nothing remained to be done around the empty cloth, so, despite the oblique, scorching rays of the sun, we rose and proceeded to play.
Охота кончилась. В тени молодых березок был разостлан ковер и на ковре кружком сидело всё общество. Буфетчик Гаврило, примяв около себя зеленую сочную траву, перетирал тарелки и доставал из коробочки завернутые в листья сливы и персики. Сквозь зеленые ветви молодых берез просвечивало солнце и бросало на узоры ковра, на мои ноги и даже на плешивую, вспотевшую голову Гаврилы круглые, колебающиеся просветы. Легкий ветерок, пробегая по листве деревьев, по моим волосам и вспотевшему лицу, чрезвычайно освежал меня. Когда нас оделили мороженым и фруктами, делать на ковре было нечего, и мы, несмотря на косые, палящие лучи солнца, встали и отправились играть.
“Well, what shall it be?” said Lubotshka, blinking in the sunlight and skipping about the grass, “Suppose we play Robinson?”
— Ну, во чтó? сказала Любочка, щурясь от солнца и припрыгивая по траве. — Давайте в Робинзона.
“No, that’s a tiresome game,” objected Woloda, stretching himself lazily on the turf and gnawing some leaves, “Always Robinson! If you want to play at something, play at building a summerhouse.”
— Нет.... скучно, сказал Володя, лениво повалившись на траву и пережевывая листья: — вечно Робинзон! Ежели непременно хотите, так давайте лучше беседочку строить.
Woloda was giving himself tremendous airs. Probably he was proud of having ridden the hunter, and so pretended to be very tired. Perhaps, also, he had too much hard-headedness and too little imagination fully to enjoy the game of Robinson. It was a game which consisted of performing various scenes from The Swiss Family Robinson, a book which we had recently been reading.
Володя заметно важничал: должно быть, он гордился тем, что приехал на охотничьей лошади, и притворялся, что очень устал. Может быть, и то, что у него уже было слишком много здравого смысла и слишком мало силы воображения, чтобы вполне наслаждаться игрою в Робинзона. Игра эта состояла в представлении сцен из «Robinson Suisse»,21 которого мы читали не задолго пред этим.
“Well, but be a good boy. Why not try and please us this time?” the girls answered. “You may be Charles or Ernest or the father, whichever you like best,” added Katenka as she tried to raise him from the ground by pulling at his sleeve.
— Ну, пожалуста.... отчего ты не хочешь сделать нам этого удовольствия? приставали к нему девочки. — Ты будешь Charles или Ernest, или отец — как хочешь? говорила Катенька, стараясь за рукав курточки приподнять его с земли.
“No, I’m not going to; it’s a tiresome game,” said Woloda again, though smiling as if secretly pleased.
— Право не хочется — скучно! сказал Володя, потягиваясь и вместе с тем самодовольно улыбаясь.
“It would be better to sit at home than not to play at ANYTHING,” murmured Lubotshka, with tears in her eyes. She was a great weeper.
— Так лучше бы дома сидеть, коли никто не хочет играть, сквозь слезы выговорила Любочка. Она была страшная плакса.
“Well, go on, then. Only, DON’T cry; I can’t stand that sort of thing.”
— Ну, пойдемте; только не плачь пожалуста: терпеть не могу!
Woloda’s condescension did not please us much. On the contrary, his lazy, tired expression took away all the fun of the game. When we sat on the ground and imagined that we were sitting in a boat and either fishing or rowing with all our might, Woloda persisted in sitting with folded hands or in anything but a fisherman’s posture. I made a remark about it, but he replied that, whether we moved our hands or not, we should neither gain nor lose ground--certainly not advance at all, and I was forced to agree with him. Again, when I pretended to go out hunting, and, with a stick over my shoulder, set off into the wood, Woloda only lay down on his back with his hands under his head, and said that he supposed it was all the same whether he went or not. Such behaviour and speeches cooled our ardour for the game and were very disagreeable--the more so since it was impossible not to confess to oneself that Woloda was right, I myself knew that it was not only impossible to kill birds with a stick, but to shoot at all with such a weapon. Still, it was the game, and if we were once to begin reasoning thus, it would become equally impossible for us to go for drives on chairs. I think that even Woloda himself cannot at that moment have forgotten how, in the long winter evenings, we had been used to cover an arm-chair with a shawl and make a carriage of it--one of us being the coachman, another one the footman, the two girls the passengers, and three other chairs the trio of horses abreast. With what ceremony we used to set out, and with what adventures we used to meet on the way! How gaily and quickly those long winter evenings used to pass! If we were always to judge from reality, games would be nonsense; but if games were nonsense, what else would there be left to do?
Снисхождение Володи доставило нам очень мало удовольствия; напротив, его ленивый и скучный вид разрушал всё очарование игры. Когда мы сели на землю и, воображая, что плывем на рыбную ловлю, изо всех сил начали грести, Володя сидел сложа руки и в позе, неимеющей ничего схожего с позой рыболова. Я заметил ему это; но он отвечал, что от того, что мы будем больше или меньше махать руками, мы ничего не выиграем и не проиграем и всё же далеко не уедем. Я невольно согласился с ним. Когда, воображая, что я иду на охоту, с палкой на плече, я отправился в лес, Володя лег на спину, закинул руки под голову и сказал мне, что будто бы и он ходил. Такие поступки и слова, охлаждая нас к игре, были крайне неприятны, тем более, что нельзя было в душе не согласиться, что Володя поступает благоразумно. Я сам знаю, что из палки не только что убить птицу, да и выстрелить никак нельзя. Это игра. Коли так рассуждать, то и на стульях ездить нельзя; а Володя, я думаю, сам помнит, как в долгие зимние вечера мы накрывали кресло платками, делали из него коляску, один садился кучером, другой лакеем, девочки в середину, три стула были тройка лошадей, — и мы отправлялись в дорогу. И какие разные приключения случались в этой дороге! и как весело и скоро проходили зимние вечера!... Ежели судить по настоящему, то игры никакой не будет. А игры не будет, что ж тогда остается?...