PRETENDING to gather some “American fruit” from a tree, Lubotshka suddenly plucked a leaf upon which was a huge caterpillar, and throwing the insect with horror to the ground, lifted her hands and sprang away as though afraid it would spit at her. The game stopped, and we crowded our heads together as we stooped to look at the curiosity.
Представляя, что она рвет с дерева какие-то американские фрукты, Любочка сорвала на одном листке огромной величины червяка, с ужасом бросила его на землю, подняла руки кверху и отскочила, как будто боясь, чтобы из него не брызнуло чего- нибудь. Игра прекратилась; мы все, головами вместе, припали к земле — смотреть эту редкость.
I peeped over Katenka’s shoulder as she was trying to lift the caterpillar by placing another leaf in its way. I had observed before that the girls had a way of shrugging their shoulders whenever they were trying to put a loose garment straight on their bare necks, as well as that Mimi always grew angry on witnessing this manoeuvre and declared it to be a chambermaid’s trick. As Katenka bent over the caterpillar she made that very movement, while at the same instant the breeze lifted the fichu on her white neck. Her shoulder was close to my lips, I looked at it and kissed it. She did not turn round, but Woloda remarked without raising his head, “What spooniness!” I felt the tears rising to my eyes, and could not take my gaze from Katenka. I had long been used to her fair, fresh face, and had always been fond of her, but now I looked at her more closely, and felt more fond of her, than I had ever done or felt before. When we returned to the grown-ups, Papa informed us, to our great joy, that, at Mamma’s entreaties, our departure was to be postponed until the following morning. We rode home beside the carriage--Woloda and I galloping near it, and vieing with one another in our exhibition of horsemanship and daring. My shadow looked longer now than it had done before, and from that I judged that I had grown into a fine rider. Yet my complacency was soon marred by an unfortunate occurrence. Desiring to outdo Woloda before the audience in the carriage, I dropped a little behind. Then with whip and spur I urged my steed forward, and at the same time assumed a natural, graceful attitude, with the intention of whooting past the carriage on the side on which Katenka was seated. My only doubt was whether to halloo or not as I did so. In the event, my infernal horse stopped so abruptly when just level with the carriage horses that I was pitched forward on to its neck and cut a very sorry figure!
Я смотрел через плечо Катеньки, которая старалась поднять червяка на листочке, подставляя ему его на дороге. Я заметил, что многие девочки имеют привычку подергивать плечами, стараясь этим движением привести спустившееся платье с открытой шеей на настоящее место. Еще помню, что Мими всегда сердилась за это движение и говорила: c'est un geste de femme de chambre.22 Нагнувшись над червяком, Катенька сделала это самое движение, и в то же время ветер поднял косыночку с ее беленькой шейки. Плечико во время этого движения было на два пальца от моих губ. Я смотрел уже не на червяка, смотрел-смотрел и изо всех сил поцаловал плечо Катеньки. Она не обернулась, но я заметил, что шейка ее и уши покраснели. Володя, не поднимая головы, презрительно сказал: — Чтó за нежности? У меня же были слезы на глазах. Я не спускал глаз с Катеньки. Я давно уже привык к ее свеженькому, белокуренькому личику и всегда любил его; но теперь я внимательнее стал всматриваться в него и полюбил еще больше. Когда мы подошли к большим, папа, к великой нашей радости, объявил, что, по просьбе матушки, поездка отложена до завтрашнего утра. Мы поехали назад вместе с линейкой. Володя и я, желая превзойти один другого искусством ездить верхом и молодечеством, гарцовали около нее. Тень моя была длиннее, чем прежде, и, судя по ней, я предполагал, что имею вид довольно красивого всадника; но чувство самодовольства, которое я испытывал, было скоро разрушено следующим обстоятельством. Желая окончательно прельстить всех сидевших в линейке, я отстал немного, потом, с помощью хлыста и ног, разогнал свою лошадку, принял непринужденно-грациозное положение и хотел вихрем пронестись мимо их, с той стороны, с которой сидела Катенька. Я не знал только, чтó лучше: молча ли проскакать, или крикнуть? Но несносная лошадка, поровнявшись с упряжными, несмотря на все мои усилия, остановилась так неожиданно, что я перескочил с седла на шею и чуть-чуть не полетел.