Pashenka had already long ceased to be Pashenka and had become old, withered, wrinkled Praskovya Mikhaylovna, mother-in-law of that failure, the drunken official Mavrikyev. She was living in the country town where he had had his last appointment, and there she was supporting the family: her daughter, her ailing neurasthenic son-in-law, and her five grandchildren. She did this by giving music lessons to tradesmen’s daughters, giving four and sometimes five lessons a day of an hour each, and earning in this way some sixty rubles (6 pounds) a month. So they lived for the present, in expectation of another appointment. She had sent letters to all her relations and acquaintances asking them to obtain a post for her son-in-law, and among the rest she had written to Sergius, but that letter had not reached him.
Пашенька уж давно была не Пашенька, а старая, высохшая, сморщенная Прасковья Михайловна, теща неудачника, пьющего чиновника Маврикьева. Жила она в том уездном городе, в котором зять имел последнее место, и там кормила семью: и дочь, и самого больного, неврастеника зятя, и пятерых внучат. А кормила она тем, что давала уроки музыки купцовым дочкам, по пятьдесят за час. В день было иногда четыре, иногда пять часов, так что в месяц зарабатывалось около шестидесяти рублей. Тем и жили покамест, ожидая места. С просьбами о месте Прасковья Михайловна послала письма ко всем своим родным и знакомым, в том числе и к Сергию. Но письмо это но застало его.
It was a Saturday, and Praskovya Mikhaylovna was herself mixing dough for currant bread such as the serf-cook on her father’s estate used to make so well. She wished to give her grandchildren a treat on the Sunday.
Была суббота, и Прасковья Михайловна сама замешивала сдобный хлеб с изюмом, который так хорошо делал еще крепостной повар у ее папаши. Прасковья Михайловна хотела завтра к празднику угостить внучат.
Masha, her daughter, was nursing her youngest child, the eldest boy and girl were at school, and her son-in-law was asleep, not having slept during the night. Praskovya Mikhaylovna had remained awake too for a great part of the night, trying to soften her daughter’s anger against her husband.
Маша, дочь ее, нянчилась с меньшим, старшие, мальчик и девочка, были в школе. Сам зять не спал ночь и теперь заснул. Прасковья Михайловна долго не спала вчера, стараясь смягчить гнев дочери на мужа.
She saw that it was impossible for her son-in-law, a weak creature, to be other than he was, and realized that his wife’s reproaches could do no good--so she used all her efforts to soften those reproaches and to avoid recrimination and anger. Unkindly relations between people caused her actual physical suffering. It was so clear to her that bitter feelings do not make anything better, but only make everything worse. She did not in fact think about this: she simply suffered at the sight of anger as she would from a bad smell, a harsh noise, or from blows on her body.
Она видела, что зять — слабое существо, не мог говорить и жить иначе, и видела, что упреки ему от жены не помогут, и она все силы употребляла, чтобы смягчить их, чтоб не было упреков, не было зла. Она не могла физически почти переносить недобрые отношения между людьми. Ей так ясно было, что от этого ничто не может стать лучше, а всё будет хуже. Да этого даже она не думала, она просто страдала от вида злобы, как от дурного запаха, резкого шума, ударов по телу.
She had--with a feeling of self-satisfaction--just taught Lukerya how to mix the dough, when her six-year-old grandson Misha, wearing an apron and with darned stockings on his crooked little legs, ran into the kitchen with a frightened face.
Она только что самодовольно учила Лукерью, как замешивать опару, когда Миша, шестилетний внук, в фартучке, на кривых ножках, в штопаных чулочках, прибежал в кухню с испуганным лицом.
‘Grandma, a dreadful old man wants to see you.’
— Бабушка, старик страшный тебя ищет.
Lukerya looked out at the door.
Лукерья выглянула.
‘There is a pilgrim of some kind, a man...’
— И то, странник какой-то, барыня.
Praskovya Mikhaylovna rubbed her thin elbows against one another, wiped her hands on her apron and went upstairs to get a five-kopek piece [about a penny] out of her purse for him, but remembering that she had nothing less than a ten-kopek piece she decided to give him some bread instead. She returned to the cupboard, but suddenly blushed at the thought of having grudged the ten-kopek piece, and telling Lukerya to cut a slice of bread, went upstairs again to fetch it. ‘It serves you right,’ she said to herself. ‘You must now give twice over.’
Прасковья Михайловна обтерла свои худые локти один о другой и руки об фартук и пошла было в дом за кошельком подать пять копеек, но потом вспомнила, что нет меньше гривенника, и решила подать хлеба и вернулась к шкапу, но вдруг покраснела, вспомнив, что она пожалела, и, приказав Лукерье отрезать ломоть, сама пошла сверх того за гривенником. «Вот тебе наказанье, — сказала она себе, — вдвое подай».
She gave both the bread and the money to the pilgrim, and when doing so--far from being proud of her generosity--she excused herself for giving so little. The man had such an imposing appearance.
Она подала, извиняясь, и то и другое страннику, и когда подавала, не только уж не гордилась своей щедростью, а, напротив, устыдилась, что подает так мало. Такой значительный вид был у странника.
Though he had tramped two hundred versts as a beggar, though he was tattered and had grown thin and weatherbeaten, though he had cropped his long hair and was wearing a peasant’s cap and boots, and though he bowed very humbly, Sergius still had the impressive appearance that made him so attractive. But Praskovya Mikhaylovna did not recognize him. She could hardly do so, not having seen him for almost twenty years.
Несмотря на то, что он триста верст прошел Христовым именем, и оборвался, и похудел, и почернел, волосы у него были обстрижены, шапка мужицкая и сапоги такие же, несмотря на то, что он смиренно кланялся, у Сергия был всё тот же значительный вид, который так привлекал к нему. Но Прасковья Михайловна не узнала его. Она и не могла узнать его, не видав его почти тридцать лет.
‘Don’t think ill of me, Father. Perhaps you want something to eat?’
— Не взыщите, батюшка. Может, поесть хотите?
He took the bread and the money, and Praskovya Mikhaylovna was surprised that he did not go, but stood looking at her.
Он взял хлеб и деньги. И Прасковья Михайловна удивилась, что он не уходит, а смотрит на нее.
‘Pashenka, I have come to you! Take me in...’
— Пашенька. Я к тебе пришел. Прими меня.
His beautiful black eyes, shining with the tears that started in them, were fixed on her with imploring insistence. And under his greyish moustache his lips quivered piteously.
И черные прекрасные глаза пристально и просительно смотрели на нее и заблестели выступившими слезами. И под седеющими усами жалостно дрогнули губы.
Praskovya Mikhaylovna pressed her hands to her withered breast, opened her mouth, and stood petrified, staring at the pilgrim with dilated eyes.
Прасковья Михайловна схватилась за высохшую грудь, открыла рот и замерла спустившимися зрачками на лице странника.
‘It can’t be! Stepa! Sergey! Father Sergius!’
— Да не может быть! Степа! Сергий! Отец Сергий.
‘Yes, it is I,’ said Sergius in a low voice. ‘Only not Sergius, or Father Sergius, but a great sinner, Stepan Kasatsky--a great and lost sinner. Take me in and help me!’
— Да, он самый, — тихо проговорил Сергий. — Только не Сергий, не отец Сергий, а великий грешник Степан Касатский, погибший, великий грешник. Прими, помоги мне.
‘It’s impossible! How have you so humbled yourself? But come in.’
— Да не может быть, да как же вы это так смирились? Да пойдемте же.
She reached out her hand, but he did not take it and only followed her in.
Она протянула руку; но он не взял ее и пошел за нею.
But where was she to take him? The lodging was a small one. Formerly she had had a tiny room, almost a closet, for herself, but later she had given it up to her daughter, and Masha was now sitting there rocking the baby.
Но куда вести? Квартирка была маленькая. Сначала была отведена комнатка крошечная, почти чуланчик, для нее, но потом и этот чуланчик она отдала дочери. И теперь там сидела Маша, укачивая грудного.
‘Sit here for the present,’ she said to Sergius, pointing to a bench in the kitchen.
— Сядьте сюда, сейчас, — сказала она Сергию, указывая на лавку в кухне.
He sat down at once, and with an evidently accustomed movement slipped the straps of his wallet first off one shoulder and then off the other.
Сергий тотчас же сел и снял, очевидно уж привычным жестом, сначала с одного, потом с другого плеча сумку.
‘My God, my God! How you have humbled yourself, Father! Such great fame, and now like this...’
— Боже мой, боже мой, как смирился, батюшка! Какая слава и вдруг так...
Sergius did not reply, but only smiled meekly, placing his wallet under the bench on which he sat.
Сергий не отвечал и только кротко улыбнулся, укладывая подле себя сумку.
‘Masha, do you know who this is?’--And in a whisper Praskovya Mikhaylovna told her daughter who he was, and together they then carried the bed and the cradle out of the tiny room and cleared it for Sergius.
— Маша, это знаешь кто? И Прасковья Михайловна шопотом рассказала дочери, кто был Сергий, и они вместе вынесли и постель и люльку из чулана опростав его для Сергия.
Praskovya Mikhaylovna led him into it.
Прасковья Михайловна провела Сергия в каморку.
‘Here you can rest. Don’t take offence... but I must go out.’
— Вот тут отдохните. Не взыщите. А мне идти надо.
‘I have to go to a lesson. I am ashamed to tell you, but I teach music!’
— Уроки у меня тут, совестно и говорить — музыке учу.
‘Music? But that is good. Only just one thing, Praskovya Mikhaylovna, I have come to you with a definite object. When can I have a talk with you?’
— Музыке — это хорошо. Только одно, Прасковья Михайловна, я ведь к вам за делом пришел. Когда я могу поговорить с вами?
‘I shall be very glad. Will this evening do?’
— За счастье почту. Вечером можно?
‘Yes. But one thing more. Don’t speak about me, or say who I am. I have revealed myself only to you. No one knows where I have gone to. It must be so.’
— Можно, только еще просьба: не говорите обо мне, кто я. Я только вам открылся. Никто не знает, куда я ушел. Так надо.
‘Oh, but I have told my daughter.’
— Ах, а я сказала дочери.
‘Well, ask her not to mention it.’
— Ну, попросите ее не говорить.
And Sergius took off his boots, lay down, and at once fell asleep after a sleepless night and a walk of nearly thirty miles.
Сергий снял сапоги, лег и тотчас же заснул после бессонной ночи и сорока верст ходу.
When Praskovya Mikhaylovna returned, Sergius was sitting in the little room waiting for her. He did not come out for dinner, but had some soup and gruel which Lukerya brought him.
Когда Прасковья Михайловна вернулась, Сергий сидел в своей каморке и ждал ее. Он не выходил к обеду, а поел супу и каши, которые принесла ему туда Лукерья.
‘How is it that you have come back earlier than you said?’ asked Sergius. ‘Can I speak to you now?’
— Что же ты раньше пришла обещанного? — сказал Сергий. — Теперь можно поговорить?
‘How is it that I have the happiness to receive such a guest? I have missed one of my lessons. That can wait... I had always been planning to go to see you. I wrote to you, and now this good fortune has come.’ ‘Pashenka, please listen to what I am going to tell you as to a confession made to God at my last hour. Pashenka, I am not a holy man, I am not even as good as a simple ordinary man; I am a loathsome, vile, and proud sinner who has gone astray, and who, if not worse than everyone else, is at least worse than most very bad people.’
— И за что мне такое счастие, что такой посетитель? Я уж пропустила урок. После... Я мечтала всё съездить к вам, писала вам, и вдруг такое счастье. — Пашенька! Пожалуйста, слова, которые я скажу тебе сейчас, прими как исповедь, как слова, которые я в смертный час говорю перед богом. Пашенька! Я не святой человек, даже не простой, рядовой человек: я грешник, грязный, гадкий, заблудший, гордый грешник, хуже, не знаю, всех ли, но хуже самых худых людей.
Pashenka looked at him at first with staring eyes. But she believed what he said, and when she had quite grasped it she touched his hand, smiling pityingly, and said:
Пашенька смотрела сначала выпучив глаза; она верила. Потом, когда она вполне поверила, она тронула рукой его руку и, жалостно улыбаясь, сказала:
‘Perhaps you exaggerate, Stiva?’
— Стива, может быть, ты преувеличиваешь?
‘No, Pashenka. I am an adulterer, a murderer, a blasphemer, and a deceiver.’
— Нет, Пашенька. Я блудник, я убийца, я богохульник и обманщик.
‘My God! How is that?’ exclaimed Praskovya Mikhaylovna.
— Боже мой! Что ж это? — проговорила Прасковья Михайловна.
‘But I must go on living. And I, who thought I knew everything, who taught others how to live--I know nothing and ask you to teach me.’
— Но надо жить. И я, который думал, что всё знаю, который учил других, как жить, — я ничего не знаю, и я тебя прошу научить.
‘What are you saying, Stiva? You are laughing at me. Why do you always make fun of me?’
— Что ты, Стива. Ты смеешься. За что вы всегда смеетесь надо мной?
‘Well, if you think I am jesting you must have it as you please. But tell me all the same how you live, and how you have lived your life.’
— Ну, хорошо, я смеюсь; только скажи мне, как ты живешь и как прожила жизнь?
‘I? I have lived a very nasty, horrible life, and now God is punishing me as I deserve. I live so wretchedly, so wretchedly...’
— Я? Да я прожила самую гадкую, скверную жизнь, и теперь за бог наказывает меня, и поделом, и живу так дурно, так дурно...
‘How was it with your marriage? How did you live with your husband?’
— Как же ты вышла замуж? Как жила с мужем?
‘It was all bad. I married because I fell in love in the nastiest way. Papa did not approve. But I would not listen to anything and just got married. Then instead of helping my husband I tormented him by my jealousy, which I could not restrain.’
— Всё было дурно. Вышла — влюбилась самым гадким манером. Папа не желал этого. Я ни на что не посмотрела, вышла. И замужем, вместо того чтобы помогать мужу, я мучала его ревностью, которую не могла в себе победить.
‘I heard that he drank...’
— Он пил, я слышал.
‘Yes, but I did not give him any peace. I always reproached him, though you know it is a disease! He could not refrain from it. I now remember how I tried to prevent his having it, and the frightful scenes we had!’
— Да, но я-то не умела успокоить его. Упрекала его. А ведь это болезнь. Он не мог удержаться, а я теперь вспоминаю, как я не давала ему. И у нас были ужасные сцены.
And she looked at Kasatsky with beautiful eyes, suffering from the remembrance.
И она смотрела прекрасными, страдающими при воспоминании глазами на Касатского.
Kasatsky remembered how he had been told that Pashenka’s husband used to beat her, and now, looking at her thin withered neck with prominent veins behind her ears, and her scanty coil of hair, half grey half auburn, he seemed to see just how it had occurred.
Касатский вспоминал, как ему рассказывали, что муж бил Пашеньку. И Касатский видел теперь, глядя на ее худую, высохшую шею с выдающимися жилами за ушами и пучком редких полуседых, полурусых волос, как будто видел, как это происходило.
‘Then I was left with two children and no means at all.’
— Потом я осталась одна с двумя детьми и без всяких средств.
‘But you had an estate!’
— Да ведь у вас было именье.
‘Oh, we sold that while Vasya was still alive, and the money was all spent. We had to live, and like all our young ladies I did not know how to earn anything. I was particularly useless and helpless. So we spent all we had. I taught the children and improved my own education a little. And then Mitya fell ill when he was already in the fourth form, and God took him. Masha fell in love with Vanya, my son-in-law. And--well, he is well-meaning but unfortunate. He is ill.’
— Это еще при Васе мы продали и всё... прожили. Надо было жить, а я ничего не умела — как все мы, барышни. Но я особенно плоха, беспомощна была. Так проживали последнее, я учила детей — сама немножко подучилась. А тут Митя заболел, уже в четвертом классе, и бог взял его. Манечка полюбила Ваню — зятя. И что ж, он хороший, но только несчастный. Он больной.
‘Mamma!’--her daughter’s voice interrupted her--‘Take Mitya! I can’t be in two places at once.’
— Мамаша, — перебила ее речь дочь. — Возьмите Мишу, не могу я разорваться.
Praskovya Mikhaylovna shuddered, but rose and went out of the room, stepping quickly in her patched shoes. She soon came back with a boy of two in her arms, who threw himself backwards and grabbed at her shawl with his little hands.
Прасковья Михайловна вздрогнула, встала и, быстро ступая в своих стоптанных башмаках, вышла в дверь и тотчас же вернулась с двухлетним мальчиком на руках, который валился назад и схватился ручонками за ее косынку.
‘Where was I? Oh yes, he had a good appointment here, and his chief was a kind man too. But Vanya could not go on, and had to give up his position.’
— Да, так на чем я остановилась? Ну вот, было у него место тут хорошее — и начальник такой милый, но Ваня не мог и вышел в отставку.
‘What is the matter with him?’
— Чем же он болен?
‘Neurasthenia--it is a dreadful complaint. We consulted a doctor, who told us he ought to go away, but we had no means.... I always hope it will pass of itself. He has no particular pain, but...’
— Неврастенией, это ужасная болезнь. Мы советовались, но надо бы ехать, но средств нет. Но я всё надеюсь, что так пройдет. Особенных болей у него нет, но...
‘Lukerya!’ cried an angry and feeble voice. ‘She is always sent away when I want her. Mamma...’
— Лукерья! — послышался его голос, сердитый и слабый. — Всегда ушлют куда-нибудь, когда ее нужно. Мамаша...
‘I’m coming!’ Praskovya Mikhaylovna again interrupted herself. ‘He has not had his dinner yet. He can’t eat with us.’
— Сейчас, — опять перебила себя Прасковья Михайловна. — Он не обедал еще. Он не может с нами.
She went out and arranged something, and came back wiping her thin dark hands.
Она вышла, что-то устроила там и вернулась, обтирая загорелые худые руки.
‘So that is how I live. I always complain and am always dissatisfied, but thank God the grandchildren are all nice and healthy, and we can still live. But why talk about me?’
— Так вот и живу. И всё жалуемся, и всё недовольны, а, слава богу, внуки все славные, здоровые, и жить еще можно. Да что про меня говорить.
‘But what do you live on?’
— Ну, чем же вы живете?
‘Well, I earn a little. How I used to dislike music, but how useful it is to me now!’ Her small hand lay on the chest of drawers beside which she was sitting, and she drummed an exercise with her thin fingers.
— А немножко я вырабатываю. Вот я скучала музыкой, а теперь как она мне пригодилась. Она держала маленькую руку на комодце, у которого сидела, и, как упражнения, перебирала худыми пальцами.
‘How much do you get for a lesson?’
— Чтò же вам платят за уроки?
‘Sometimes a ruble, sometimes fifty kopeks, or sometimes thirty. They are all so kind to me.’
— Платят и рубль, и пятьдесят копеек, есть и тридцать копеек. Они все такие добрые ко мне.
‘And do your pupils get on well?’ asked Kasatsky with a slight smile.
— И что же, успехи делают? — чуть улыбаясь глазами, спросил Касатский.
Praskovya Mikhaylovna did not at first believe that he was asking seriously, and looked inquiringly into his eyes.
Прасковья Михайловна не поверила сразу серьезности вопроса и вопросительно взглянула ему в глаза.
‘Some of them do. One of them is a splendid girl--the butcher’s daughter--such a good kind girl! If I were a clever woman I ought, of course, with the connexions Papa had, to be able to get an appointment for my son-in-law. But as it is I have not been able to do anything, and have brought them all to this--as you see.’
— Делают и успехи. Одна славная девочка есть, мясника дочь. Добрая, хорошая девочка. Вот если бы я была порядочная женщина, то, разумеется, по папашиным связям, я бы могла найти место зятю. А то я ничего не умела и вот довела их всех до этого.
‘Yes, yes,’ said Kasatsky, lowering his head. ‘And how is it, Pashenka--do you take part in Church life?’
— Да, да, — говорил Касатский, наклоняя голову. — Ну, а как вы, Пашенька, в церковной жизни участвуете? — спросил он.
‘Oh, don’t speak of it. I am so bad that way, and have neglected it so! I keep the fasts with the children and sometimes go to church, and then again sometimes I don’t go for months. I only send the children.’
— Ах, не говорите. Уж так дурно, так запустила, с детьми говею и бываю в церкви, а то по месяцам не бываю. Детей посылаю.
‘But why don’t you go yourself?’
— А отчего же не бываете сами?
‘To tell the truth’ (she blushed) ‘I am ashamed, for my daughter’s sake and the children’s, to go there in tattered clothes, and I haven’t anything else. Besides, I am just lazy.’
— Да правду сказать, — она покраснела, — да оборванной идти совестно перед дочерью, внучатами, а новенького нет. Да просто ленюсь.
‘And do you pray at home?’
— Ну, а дома молитесь?
‘I do. But what sort of prayer is it? Only mechanical. I know it should not be like that, but I lack real religious feeling. The only thing is that I know how bad I am...’
— Молюсь, да что за молитва, так, машинально. Знаю, что не так надо, да нет настоящего чувства, только и есть, что знаешь всю свою гадость...
‘Yes, yes, that’s right!’ said Kasatsky, as if approvingly. ‘I’m coming! I’m coming!’ she replied to a call from her son-in-law, and tidying her scanty plait she left the room.
— Да, да, так, так, — как бы одобряя, подговаривал Касатский. — Сейчас, сейчас, — ответила она на зов зятя и, поправив на голове косичку, вышла из комнаты.
But this time it was long before she returned. When she came back, Kasatsky was sitting in the same position, his elbows resting on his knees and his head bowed. But his wallet was strapped on his back.
На этот раз она долго не возвращалась. Когда она вернулась, Касатский сидел в том же положении, опершись локтями на колена и опустив голову. Но сумка его была надета на спину.
When she came in, carrying a small tin lamp without a shade, he raised his fine weary eyes and sighed very deeply.
Когда она вошла с жестяной, без колпака, лампочкой, он поднял на нее свои прекрасные, усталые глаза и глубоко, глубоко вздохнул.
‘I did not tell them who you are,’ she began timidly. ‘I only said that you are a pilgrim, a nobleman, and that I used to know you. Come into the dining-room for tea.’
— Я им не сказала, кто вы, — начала она робко, — а только сказала, что странник из благородных и что я знала. Пойдемте в столовую, чаю.
‘Well then, I’ll bring some to you here.’
— Ну, я сюда принесу.
‘No, I don’t want anything. God bless you, Pashenka! I am going now. If you pity me, don’t tell anyone that you have seen me. For the love of God don’t tell anyone. Thank you. I would bow to your feet but I know it would make you feel awkward. Thank you, and forgive me for Christ’s sake!’
— Нет, ничего не надо. Спаси тебя бог, Пашенька. Я пойду. Если жалеешь, не говори никому, что видела меня. Богом живым заклинаю тебя: не говори никому. Спасибо тебе. Я бы. поклонился тебе в ноги, да знаю, что это смутит тебя. Спасибо, прости Христа ради.
‘Give me your blessing.’
— Благословите.
‘God bless you! Forgive me for Christ’s sake!’
— Бог благословит. Прости Христа ради.
He rose, but she would not let him go until she had given him bread and butter and rusks. He took it all and went away.
И он хотел идти, но она не пустила его и принесла ему хлеба, баранок и масла. Он взял всё и вышел.
It was dark, and before he had passed the second house he was lost to sight. She only knew he was there because the dog at the priest’s house was barking.
Было темно, и не отошел он двух домов, как она потеряла его из вида и узнала, что он идет, только по тому, что Протопопова собака залаяла на него.
‘So that is what my dream meant! Pashenka is what I ought to have been but failed to be. I lived for men on the pretext of living for God, while she lived for God imagining that she lives for men. Yes, one good deed--a cup of water given without thought of reward--is worth more than any benefit I imagined I was bestowing on people. But after all was there not some share of sincere desire to serve God?’ he asked himself, and the answer was: ‘Yes, there was, but it was all soiled and overgrown by desire for human praise. Yes, there is no God for the man who lives, as I did, for human praise. I will now seek Him!’
«Так вот что значил мой сон. Пашенька именно то, что я должен был быть и чем я не был. Я жил для людей под предлогом бога, она живет для бога, воображая, что она живет для людей. Да, одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей. Но ведь была доля искреннего желания служить богу?» — спрашивал он себя, и ответ был: «Да, но всё это было загажено, заросло славой людской. Да, нет бога для того, кто жил, как я, для славы людской. Буду искать его».
And he walked from village to village as he had done on his way to Pashenka, meeting and parting from other pilgrims, men and women, and asking for bread and a night’s rest in Christ’s name. Occasionally some angry housewife scolded him, or a drunken peasant reviled him, but for the most part he was given food and drink and even something to take with him. His noble bearing disposed some people in his favour, while others on the contrary seemed pleased at the sight of a gentleman who had come to beggary. But his gentleness prevailed with everyone.
И он пошел, как шел до Пашеньки, от деревни до деревни, сходясь и расходясь с странниками и странницами и прося Христа ради хлеба и ночлега. Изредка его бранила злая хозяйка, ругал выпивший мужик, но большей частью его кормили, поили, давали даже на дорогу. Его господское обличье располагало некоторых в его пользу. Некоторые, напротив, как бы радовались на то, что вот господин дошел также до нищеты. Но кротость его побеждала всех.
Often, finding a copy of the Gospels in a hut he would read it aloud, and when they heard him the people were always touched and surprised, as at something new yet familiar.
Он часто, находя в доме евангелие, читал его, и люди всегда, везде все умилялись и удивлялись, как новое и вместе с тем давно знакомое слушали его.
When he succeeded in helping people, either by advice, or by his knowledge of reading and writing, or by settling some quarrel, he did not wait to see their gratitude but went away directly afterwards. And little by little God began to reveal Himself within him.
Если удавалось ему послужить людям или советом, или грамотой, или уговором ссорящихся, он не видел благодарности, потому что уходил. И понемногу бог стал проявляться в нем.
Once he was walking along with two old women and a soldier. They were stopped by a party consisting of a lady and gentleman in a gig and another lady and gentleman on horseback. The husband was on horseback with his daughter, while in the gig his wife was driving with a Frenchman, evidently a traveller.
Один раз он шел с двумя старушками и солдатом. Барин с барыней на шарабане, запряженном рысаком, и мужчина и дама верховые остановили их. Муж барыни ехал с дочерью верхами, а в шарабане ехала барыня с, очевидно, путешественником-французом.
The party stopped to let the Frenchman see the pilgrims who, in accord with a popular Russian superstition, tramped about from place to place instead of working.
Они остановили их, чтобы показать ему les pélérins, которые, по свойственному русскому народу суеверию, вместо того чтобы работать, ходят из места в место.
They spoke French, thinking that the others would not understand them.
Они говорили по-французски, думая, что не понимают их.
‘Demandez-leur,’ said the Frenchman, ‘s’ils sont bien sur de ce que leur pelerinage est agreable a Dieu.’
— Demandez leur, — сказал француз, — s’ils sont bien sûrs de ce que leur pélérinage est agréable à Dieu.
The question was asked, and one old woman replied:
Их спросили. Старушки отвечали:
‘As God takes it. Our feet have reached the holy places, but our hearts may not have done so.’
— Как бог примет. Ногами-то были, сердцем будем ли?
They asked the soldier. He said that he was alone in the world and had nowhere else to go. They asked Kasatsky who he was.
Спросили солдата. Он сказал, что один, деться некуда. Спросили Касатского, кто он?
‘A servant of God.’
— Раб божий.
‘Qu’est-ce qu’il dit? Il ne repond pas.’
— Qu'est ce qu'il dit? Il ne répond pas.
‘Il dit qu’il est un serviteur de Dieu. Cela doit etre un fils de preetre. Il a de la race. Avez-vous de la petite monnaie?’
— Il dit qu’il est un serviteur de Dieu. — Cela doit être un fils de prêtre. Il a de la race. Avez-vous de la petite monnaie?
The Frenchman found some small change and gave twenty kopeks to each of the pilgrims.
У француза нашлась мелочь. И он всем роздал по двадцать копеек.
‘Mais dites-leur que ce n’est pas pour les cierges que je leur donne, mais pour qu’ils se regalent de the. Chay, chay pour vous, mon vieux!’ he said with a smile. And he patted Kasatsky on the shoulder with his gloved hand.
— Mais dites leur que ce n’est pas pour des cierges que je leur donne, mais pour qu’ils se régalent de thé; чай, чай, — улыбаясь, — pour vous, mon vieux, — сказал он, трепля рукой в перчатке Касатского по плечу.
‘May Christ bless you,’ replied Kasatsky without replacing his cap and bowing his bald head.
— Спаси Христос, — ответил Касатский, не надевая шапки и кланяясь своей лысой головой.
He rejoiced particularly at this meeting, because he had disregarded the opinion of men and had done the simplest, easiest thing--humbly accepted twenty kopeks and given them to his comrade, a blind beggar. The less importance he attached to the opinion of men the more did he feel the presence of God within him.
И Касатскому особенно радостна была эта встреча, потому что он презрел людское мнение и сделал самое пустое, легкое — взял смиренно двадцать копеек и отдал их товарищу, слепому нищему. Чем меньше имело значения мнение людей, тем сильнее чувствовался бог.
For eight months Kasatsky tramped on in this manner, and in the ninth month he was arrested for not having a passport. This happened at a night-refuge in a provincial town where he had passed the night with some pilgrims. He was taken to the police-station, and when asked who he was and where was his passport, he replied that he had no passport and that he was a servant of God. He was classed as a tramp, sentenced, and sent to live in Siberia.
Восемь месяцев проходил так Касатский, на девятом месяце его задержали в губернском городе, в приюте, в котором он ночевал с странниками, и как беспаспортного взяли в часть. На вопросы, где его билет и кто он, он отвечал, что билета у о него нет, а что он раб божий. Его причислили к бродягам, судили и сослали в Сибирь.
In Siberia he has settled down as the hired man of a well-to-do peasant, in which capacity he works in the kitchen-garden, teaches children, and attends to the sick.
В Сибири он поселился на заимке у богатого мужика и теперь живет там. Он работает у хозяина в огороде, и учит детей, и ходит за больными. Последняя страница первой законченной редакции повести «Отец Сергий» Размер подлинника