For some weeks Father Sergius had been living with one persistent thought: whether he was right in accepting the position in which he had not so much placed himself as been placed by the Archimandrite and the Abbot. That position had begun after the recovery of the fourteen-year-old boy. From that time, with each month, week, and day that passed, Sergius felt his own inner life wasting away and being replaced by external life. It was as if he had been turned inside out.
Отец Сергий уже несколько недель жил с одной неотступною мыслью: хорошо ли он делал, подчиняясь тому положению, в которое он не столько сам стал, сколько поставили его архимандрит и игумен. Началось это после выздоровевшего четырнадцатилетнего мальчика, с тех пор с каждым месяцем, неделей, днем Сергий чувствовал, как уничтожалась его внутренняя жизнь и заменялась внешней. Точно его выворачивали наружу.
Sergius saw that he was a means of attracting visitors and contributions to the monastery, and that therefore the authorities arranged matters in such a way as to make as much use of him as possible. For instance, they rendered it impossible for him to do any manual work. He was supplied with everything he could want, and they only demanded of him that he should not refuse his blessing to those who came to seek it. For his convenience they appointed days when he would receive. They arranged a reception-room for men, and a place was railed in so that he should not be pushed over by the crowds of women visitors, and so that he could conveniently bless those who came.
Сергий видел, что он был средством привлечения посетителей и жертвователей к монастырю и что потому монастырские власти обставляли его такими условиями, в которых бы он мог быть наиболее полезен. Ему, например, не давали уже совсем возможности трудиться. Ему припасали всё, что ему могло быть нужно, и требовали от него только того, чтобы он не лишал своего благословения тех посетителей, которые приходили к нему. Для его удобства устроили дни, в которые он принимал. Устроили приемную для мужчин и место, огороженное перилами так, что его не сбивали с ног бросавшиеся к нему посетительницы, — место, где он мог благословлять приходящих.
They told him that people needed him, and that fulfilling Christ’s law of love he could not refuse their demand to see him, and that to avoid them would be cruel. He could not but agree with this, but the more he gave himself up to such a life the more he felt that what was internal became external, and that the fount of living water within him dried up, and that what he did now was done more and more for men and less and less for God.
Если говорили, что он нужен был людям, что, исполняя закон Христов любви, он не мог отказывать людям в их требовании видеть его, что удаление от этих людей было бы жестокостью, он не мог не соглашаться с этим, но, по мере того как он отдавался этой жизни, он чувствовал, как внутреннее переходило во внешнее, как иссякал в нем источник воды живой, как то, что он делал, он делал всё больше и больше для людей, а не для бога.
Whether he admonished people, or simply blessed them, or prayed for the sick, or advised people about their lives, or listened to expressions of gratitude from those he had helped by precepts, or alms, or healing (as they assured him)--he could not help being pleased at it, and could not be indifferent to the results of his activity and to the influence he exerted. He thought himself a shining light, and the more he felt this the more was he conscious of a weakening, a dying down of the divine light of truth that shone within him. ‘In how far is what I do for God and in how far is it for men?’ That was the question that insistently tormented him and to which he was not so much unable to give himself an answer as unable to face the answer. In the depth of his soul he felt that the devil had substituted an activity for men in place of his former activity for God. He felt this because, just as it had formerly been hard for him to be torn from his solitude so now that solitude itself was hard for him. He was oppressed and wearied by visitors, but at the bottom of his heart he was glad of their presence and glad of the praise they heaped upon him.
Говорил ли он наставления людям, просто благословлял ли, молился ли о болящих, давал ли советы людям о направлении их жизни, выслушивал ли благодарность людей, которым он помог либо исцелением, как ему говорили, либо поучением, он не мог не радоваться этому, не мог не заботиться о последствиях своей деятельности, о влиянии ее на людей. Он думал о том, что он был светильник горящий, и чем больше он чувствовал это, тем больше он чувствовал ослабление, потухание божеского света истины, горящего в нем. «Насколько то, что я делаю, для бога и насколько для людей?» — вот вопрос, который постоянно мучал его и на который он никогда не то что не мог, но не решался ответить себе. Он чувствовал в глубине души, что дьявол подменил всю его деятельность для бога деятельностью для людей. Он чувствовал это потому, что как прежде ему тяжело было, когда его отрывали от его уединения, так ему тяжело было его уединение. Он тяготился посетителями, уставал от них, но в глубине души он радовался им, радовался тем восхвалениям, которыми окружали его.
There was a time when he decided to go away and hide. He even planned all that was necessary for that purpose. He prepared for himself a peasant’s shirt, trousers, coat, and cap. He explained that he wanted these to give to those who asked. And he kept these clothes in his cell, planning how he would put them on, cut his hair short, and go away. First he would go some three hundred versts by train, then he would leave the train and walk from village to village. He asked an old man who had been a soldier how he tramped: what people gave him, and what shelter they allowed him. The soldier told him where people were most charitable, and where they would take a wanderer in for the night, and Father Sergius intended to avail himself of this information. He even put on those clothes one night in his desire to go, but he could not decide what was best--to remain or to escape. At first he was in doubt, but afterwards this indecision passed. He submitted to custom and yielded to the devil, and only the peasant garb reminded him of the thought and feeling he had had.
Было даже время, когда он решил уйти, скрыться. Он даже всё обдумал, как это сделать. Он приготовил себе мужицкую рубаху, портки, кафтан и шапку. Он объяснил, что это нужно ему для того, чтобы давать просящим. И он держал это одеяние у себя, придумывая, как он оденется, острижет волосы и уйдет. Сначала он уедет на поезде, проедет триста верст, сойдет и пойдет по деревням. Он расспрашивал старика солдата, как он ходит, как подают и пускают. Солдат рассказал, как и где лучше подают и пускают, и вот так и хотел сделать отец Сергий. Он даже раз оделся ночью и хотел идти, но он не знал, что хорошо: оставаться или бежать. Сначала он был в нерешительности, потом нерешительность прошла, он привык и покорился дьяволу, и одежда мужицкая только напоминала ему его мысли и чувства.
Every day more and more people flocked to him and less and less time was left him for prayer and for renewing his spiritual strength. Sometimes in lucid moments he thought he was like a place where there had once been a spring. ‘There used to be a feeble spring of living water which flowed quietly from me and through me. That was true life, the time when she tempted me!’ (He always thought with ecstasy of that night and of her who was now Mother Agnes.) She had tasted of that pure water, but since then there had not been time for it to collect before thirsty people came crowding in and pushing one another aside. And they had trampled everything down and nothing was left but mud. So he thought in rare moments of lucidity, but his usual state of mind was one of weariness and a tender pity for himself because of that weariness.
С каждым днем всё больше и больше приходило к нему людей и всё меньше и меньше оставалось времени для духовного укрепления и молитвы. Иногда, в светлые минуты, он думал так, что он стал подобен месту, где прежде был ключ. «Был слабый ключ воды живой, который тихо тек из меня, через меня. То была истинная жизнь, когда «она» (он всегда с восторгом вспоминал эту ночь и ее. Теперь мать Агнию) соблазняла его. Она вкусила той чистой воды. Но с тех пор не успевает набраться вода, как жаждущие приходят, теснятся, отбивая друг друга. И они затолкли всё, осталась одна грязь». Так думал он в редкие светлые минуты; но самое обыкновенное состояние его было: усталость и умиление перед собой за эту усталость.
It was in spring, on the eve of the mid-Pentecostal feast. Father Sergius was officiating at the Vigil Service in his hermitage church, where the congregation was as large as the little church could hold--about twenty people. They were all well-to-do proprietors or merchants. Father Sergius admitted anyone, but a selection was made by the monk in attendance and by an assistant who was sent to the hermitage every day from the monastery. A crowd of some eighty people--pilgrims and peasants, and especially peasant-women--stood outside waiting for Father Sergius to come out and bless them. Meanwhile he conducted the service, but at the point at which he went out to the tomb of his predecessor, he staggered and would have fallen had he not been caught by a merchant standing behind him and by the monk acting as deacon.
Была весна, канун праздника преполовения. Отец Сергий служил всенощную в своей пещерной церкви. Народу было столько, сколько могло поместиться, человек двадцать. Это всё были господа и купцы — богатые. Отец Сергий пускал всех, но эту выборку делали монах, приставленный к нему, и дежурный, присылаемый ежедневно к его затвору из монастыря. Толпа народа, человек в восемьдесят странников, в особенности баб, толпилась наружи, ожидая выхода отца Сергия и его благословения. Отец Сергий служил и, когда он вышел, славя... к гробу своего предшественника, он пошатнулся и упал бы, если бы стоявший за ним купец и за ним монах, служивший за дьякона, не подхватили его.
‘What is the matter, Father Sergius? Dear man! O Lord!’ exclaimed the women. ‘He is as white as a sheet!’
— Что с вами? Батюшка! Отец Сергий! Голубчик! Господи! — заговорили голоса женщин. — Как платок стали.
But Father Sergius recovered immediately, and though very pale, he waved the merchant and the deacon aside and continued to chant the service. Father Seraphim, the deacon, the acolytes, and Sofya Ivanovna, a lady who always lived near the hermitage and tended Father Sergius, begged him to bring the service to an end.
Но отец Сергий тотчас же оправился и, хотя и очень бледный, отстранил от себя купца и дьякона и продолжал петь. Отец Серапион, дьякон, и причетники, и барыня Софья Ивановна, жившая всегда при затворе и ухаживавшая за отцом Сергием, стали просить его прекратить службу.
‘No, there’s nothing the matter,’ said Father Sergius, slightly smiling from beneath his moustache and continuing the service. ‘Yes, that is the way the Saints behave!’ thought he. ‘A holy man--an angel of God!’ he heard just then the voice of Sofya Ivanovna behind him, and also of the merchant who had supported him. He did not heed their entreaties, but went on with the service. Again crowding together they all made their way by the narrow passages back into the little church, and there, though abbreviating it slightly, Father Sergius completed vespers.
— Ничего, ничего, — улыбаясь чуть заметно под своими усами, проговорил отец Сергий, — не прерывайте службу. «Да, так святые делают», — подумал он. — Святой! Ангел божий! — послышался ему тотчас же сзади его голос Софьи Ивановны и еще того купца, который поддержал его. Он не послушался уговоров и продолжал служить. Опять теснясь, все прошли коридорчиками назад к маленькой церкви, и там, хотя немного и сократив ее, отец Сергий дослужил всенощную.
Immediately after the service Father Sergius, having pronounced the benediction on those present, went over to the bench under the elm tree at the entrance to the cave. He wished to rest and breathe the fresh air--he felt in need of it. But as soon as he left the church the crowd of people rushed to him soliciting his blessing, his advice, and his help. There were pilgrims who constantly tramped from one holy place to another and from one starets to another, and were always entranced by every shrine and every starets. Father Sergius knew this common, cold, conventional, and most irreligious type. There were pilgrims, for the most part discharged soldiers, unaccustomed to a settled life, poverty-stricken, and many of them drunken old men, who tramped from monastery to monastery merely to be fed. And there were rough peasants and peasant-women who had come with their selfish requirements, seeking cures or to have doubts about quite practical affairs solved for them: about marrying off a daughter, or hiring a shop, or buying a bit of land, or how to atone for having overlaid a child or having an illegitimate one. All this was an old story and not in the least interesting to him. He knew he would hear nothing new from these folk, that they would arouse no religious emotion in him; but he liked to see the crowd to which his blessing and advice was necessary and precious, so while that crowd oppressed him it also pleased him. Father Seraphim began to drive them away, saying that Father Sergius was tired. But Father Sergius, remembering the words of the Gospel: ‘Forbid them’ (children) ‘not to come unto me,’ and feeling tenderly towards himself at this recollection, said they should be allowed to approach.
Тотчас после службы отец Сергий благословил бывших тут и вышел на лавочку под вяз у входа в пещеры. Он хотел отдохнуть, подышать свежим воздухом, чувствовал, что ему это необходимо, но только что он вышел, как толпа народа бросилась к нему, прося благословенья и спрашивая советов и помощи. Тут были странницы, всегда ходящие от святого места к святому месту, от старца к старцу и всегда умиляющиеся перед всякой святыней и всяким старцем. Отец Сергий знал этот обычный, самый нерелигиозный, холодный, условный тип; тут были странники, большей частью из отставных солдат, отбившиеся от оседлой жизни, бедствующие и большей частью запивающие старики, шляющиеся из монастыря в монастырь, только чтобы кормиться; тут были и серые крестьяне и крестьянки с своими эгоистическими требованиями исцеления или разрешения сомнений о самых практических делах: о выдаче дочери, о найме лавочки, о покупке земли или о снятии с себя греха заспанного или прижитого ребенка. Всё это было давно знакомо и неинтересно отцу Сергию. Он знал, что от этих лиц он ничего не узнает нового, что лица эти не вызовут в нем никакого религиозного чувства, но он любил видеть их, как толпу, которой он, его благословение, его слово было нужно и дорого, и потому он и тяготился этой толпой, и она вместе с тем была приятна ему. Отец Серапион стал было отгонять их, говоря, что отец Сергий устал, но он, вспомнив при том слова евангелия: «Не мешайте им (детям) приходить ко мне» и умилившись на себя при этом воспоминании, сказал, чтобы их пустили.
He rose, went to the railing beyond which the crowd had gathered, and began blessing them and answering their questions, but in a voice so weak that he was touched with pity for himself. Yet despite his wish to receive them all he could not do it. Things again grew dark before his eyes, and he staggered and grasped the railings. He felt a rush of blood to his head and first went pale and then suddenly flushed.
Он встал, подошел к перильцам, около которых они толпились, и стал благословлять их и отвечать на их вопросы голосом, слабостью звука которого он сам умилялся. Но, несмотря на желание, принять их всех он не мог: опять у него потемнело в глазах, он пошатнулся и схватился за перила. Опять он почувствовал прилив к голове и сначала побледнел, а потом вдруг вспыхнул.
‘I must leave the rest till to-morrow. I cannot do more to-day,’ and, pronouncing a general benediction, he returned to the bench. The merchant again supported him, and leading him by the arm helped him to be seated.
— Да, видно, до завтра. Я не могу нынче, — сказал он и, благословив вообще всех, пошел к лавочке. Купец опять подхватил его и довел за руку и посадил.
‘Father!’ came voices from the crowd. ‘Dear Father! Do not forsake us. Without you we are lost!’
— Отец! — послышалось в толпе. — Отец! Батюшка! Не покинь ты нас. Пропали мы без тебя!
The merchant, having seated Father Sergius on the bench under the elm, took on himself police duties and drove the people off very resolutely. It is true that he spoke in a low voice so that Father Sergius might not hear him, but his words were incisive and angry.
Купец, усадив отца Сергия на лавочку под вязом, взял на себя обязанность полицейскую и очень решительно взялся прогонять народ. Правда, он говорил тихо, так что отец Сергий не мог слышать его, но говорил решительно и сердито:
‘Be off, be off! He has blessed you, and what more do you want? Get along with you, or I’ll wring your necks! Move on there! Get along, you old woman with your dirty leg-bands! Go, go! Where are you shoving to? You’ve been told that it is finished. To-morrow will be as God wills, but for to-day he has finished!’
— Убирайтесь, убирайтесь. Благословил, ну, чего же вам еще? Марш. А то, право, шею намну. Ну, ну! Ты, тетка, черные онучи, ступай, ступай. Ты куда лезешь? Сказано, шабаш. Что завтра бог даст, а нынче весь отошел.
‘Father! Only let my eyes have a glimpse of his dear face!’ said an old woman.
— Батюшка, только из глазка на личико его взглянуть, — говорила старушка.
‘I’ll glimpse you! Where are you shoving to?’
— Я те взгляну, куда лезешь?
Father Sergius noticed that the merchant seemed to be acting roughly, and in a feeble voice told the attendant that the people should not be driven away. He knew that they would be driven away all the same, and he much desired to be left alone and to rest, but he sent the attendant with that message to produce an impression.
Отец Сергий заметил, что купец что-то строго действует, и слабым голосом сказал келейнику, чтоб он не гнал народ. Отец Сергий знал, что он все-таки прогонит, и очень желал остаться один и отдохнуть, но послал келейника сказать, чтобы произвести впечатление.
‘All right, all right! I am not driving them away. I am only remonstrating with them,’ replied the merchant. ‘You know they wouldn’t hesitate to drive a man to death. They have no pity, they only consider themselves.... You’ve been told you cannot see him. Go away! To-morrow!’ And he got rid of them all.
— Хорошо, хорошо. Я не гоню, я усовещиваю, — отвечал купец, — ведь они ради доконать человека. У них жалости ведь нет, они только себя помнят. Нельзя, сказано. Иди. Завтра. И купец прогнал всех.
He took all these pains because he liked order and liked to domineer and drive the people away, but chiefly because he wanted to have Father Sergius to himself. He was a widower with an only daughter who was an invalid and unmarried, and whom he had brought fourteen hundred versts to Father Sergius to be healed. For two years past he had been taking her to different places to be cured: first to the university clinic in the chief town of the province, but that did no good; then to a peasant in the province of Samara, where she got a little better; then to a doctor in Moscow to whom he paid much money, but this did no good at all. Now he had been told that Father Sergius wrought cures, and had brought her to him. So when all the people had been driven away he approached Father Sergius, and suddenly falling on his knees loudly exclaimed:
Купец усердствовал и потому, что он любил порядок и любил гонять народ, помыкать им, и главное потому, что отец Сергий ему нужен был. Он был вдовец, и у него была единственная дочь, больная, не шедшая замуж, и он за тысячу четыреста верст привез ее к отцу Сергию, чтобы отец Сергий излечил ее. Он лечил эту дочь за два года ее болезни уж в разных местах. Сначала в губернском университетском городе в клинике — не помогли; потом возил ее к мужику в Самарскую губернию — немножко полегчило; потом возил к московскому доктору, заплатил много денег — ничего не помог. Теперь ему сказали, что отец Сергий излечивает, и вот он привез ее. Так что, когда купец разогнал весь народ, он подошел к отцу Сергию и, став без всяких приготовлений на колени, громким голосом сказал:
‘Holy Father! Bless my afflicted offspring that she may be healed of her malady. I venture to prostrate myself at your holy feet.’ And he placed one hand on the other, cup-wise. He said and did all this as if he were doing something clearly and firmly appointed by law and usage--as if one must and should ask for a daughter to be cured in just this way and no other. He did it with such conviction that it seemed even to Father Sergius that it should be said and done in just that way, but nevertheless he bade him rise and tell him what the trouble was. The merchant said that his daughter, a girl of twenty-two, had fallen ill two years ago, after her mother’s sudden death. She had moaned (as he expressed it) and since then had not been herself. And now he had brought her fourteen hundred versts and she was waiting in the hostelry till Father Sergius should give orders to bring her. She did not go out during the day, being afraid of the light, and could only come after sunset.
— Отец святый, благослови дщерь мою болящую исцелить от боли недуга. Дерзаю прибегнуть к святым стопам твоим. — И он сложил горсточкой руку на руку. Всё это он сделал и сказал так, как будто он делал нечто ясно и твердо определенное законом и обычаем, как будто именно так, а не каким-либо иным способом надо и должно просить об исцелении дочери. Он сделал это с такою уверенностью, что даже и отцу Сергию показалось, что всё это именно так и должно говорить и делать. Но он все-таки велел ему встать и рассказать, в чем дело. Купец рассказал, что дочь его, девица двадцати двух лет, заболела два года тому назад, после скоропостижной смерти матери, ахнула, как он говорит, и с тех пор повредилась. И вот он привез ее за тысячу четыреста верст, и она ждет в гостинице, когда отец Сергий прикажет привесть ее. Днем она не ходит, боится света, а может выходить только после заката солнца.
‘Is she very weak?’ asked Father Sergius.
— Что же, она очень слаба? — сказал отец Сергий.
‘No, she has no particular weakness. She is quite plump, and is only “nerastenic” the doctors say. If you will only let me bring her this evening, Father Sergius, I’ll fly like a spirit to fetch her. Holy Father! Revive a parent’s heart, restore his line, save his afflicted daughter by your prayers!’ And the merchant again threw himself on his knees and bending sideways, with his head resting on his clenched fists, remained stock still. Father Sergius again told him to get up, and thinking how heavy his activities were and how he went through with them patiently notwithstanding, he sighed heavily and after a few seconds of silence, said:
— Нет, слабости она особой не имеет и корпусна, а только нерастениха, как доктор сказывал. Если бы нынче приказал отец Сергий привесть ее, я бы духом слетал. Отец святый, оживите сердце родителя, восстановите род его — молитвами своими спасите болящую дщерь его. И купец опять с размаха упал на колени и, склонившись боком головой над двумя руками горсточкой, замер. Отец Сергий опять велел ему встать и, подумав о том, как тяжела его деятельность и как, несмотря на то, он покорно несет ее, тяжело вздохнул и, помолчав несколько секунд, сказал:
‘Well, bring her this evening. I will pray for her, but now I am tired....’ and he closed his eyes. ‘I will send for you.’
— Хорошо, приведите ее вечером. Я помолюсь о ней, но теперь я устал. — И он закрыл глаза. — Я пришлю тогда.
The merchant went away, stepping on tiptoe, which only made his boots creak the louder, and Father Sergius remained alone.
Купец, на цыпочках ступая по песку, отчего сапоги только громче скрипели, удалился, и отец Сергий остался один.
His whole life was filled by Church services and by people who came to see him, but to-day had been a particularly difficult one. In the morning an important official had arrived and had had a long conversation with him; after that a lady had come with her son. This son was a sceptical young professor whom the mother, an ardent believer and devoted to Father Sergius, had brought that he might talk to him. The conversation had been very trying. The young man, evidently not wishing to have a controversy with a monk, had agreed with him in everything as with someone who was mentally inferior. Father Sergius saw that the young man did not believe but yet was satisfied, tranquil, and at ease, and the memory of that conversation now disquieted him.
Вся жизнь отца Сергия была полна службами и посетителями, но нынче был особенно трудный день. Утром был приезжий важный сановник, долго беседовавший с ним; после него была барыня с сыном. Сын этот был молодой профессор, неверующий, которого мать, горячо верующая и преданная отцу Сергию, привезла сюда и упросила отца Сергия поговорить с ним. Разговор был очень тяжелый. Молодой человек, очевидно, не желал вступать в спор с монахом, соглашался с ним во всем, как с человеком слабым, но отец Сергий видел, что молодой человек не верит и что, несмотря на то, ему хорошо, легко и спокойно. Отец Сергий с неудовольствием вспоминал теперь этот разговор.
‘Have something to eat, Father,’ said the attendant.
— Покушать, батюшка, — сказал келейник.
‘All right, bring me something.’
— Да, что-нибудь принесите.
The attendant went to a hut that had been arranged some ten paces from the cave, and Father Sergius remained alone.
Келейник ушел в келейку, построенную в десяти шагах от входа в пещеры, а отец Сергий остался один.
The time was long past when he had lived alone doing everything for himself and eating only rye-bread, or rolls prepared for the Church. He had been advised long since that he had no right to neglect his health, and he was given wholesome, though Lenten, food. He ate sparingly, though much more than he had done, and often he ate with much pleasure, and not as formerly with aversion and a sense of guilt. So it was now. He had some gruel, drank a cup of tea, and ate half a white roll.
Давно уже прошло то время, когда отец Сергий жил один и сам всё делал для себя, и питался одной просвирой и хлебом. Уже давно ему доказали, что он не имеет права пренебрегать своим здоровьем, и его питали постными, но здоровыми кушаньями. Он употреблял их мало, но гораздо больше, чем прежде, и часто ел с особенным удовольствием, а не так, как прежде, с отвращением и сознанием греха. Так это было и теперь. Он поел кашку, выпил чашку чая и съел половину белого хлеба.
The attendant went away, and Father Sergius remained alone under the elm tree.
Келейник ушел, и он остался один на лавочке под вязом.
It was a wonderful May evening, when the birches, aspens, elms, wild cherries, and oaks, had just burst into foliage. The bush of wild cherries behind the elm tree was in full bloom and had not yet begun to shed its blossoms, and the nightingales--one quite near at hand and two or three others in the bushes down by the river--burst into full song after some preliminary twitters. From the river came the far-off songs of peasants returning, no doubt, from their work. The sun was setting behind the forest, its last rays glowing through the leaves. All that side was brilliant green, the other side with the elm tree was dark. The cockchafers flew clumsily about, falling to the ground when they collided with anything.
Был чудный майский вечер, лист только что раз лопушился на березах, осинах, вязах, черемухах и дубах. Черемуховые кусты за вязом были в полном цвету и еще не осыпались. Соловьи, один совсем близко и другие два или три внизу в кустах у реки, щелкали и заливались. С реки слышалось далеко пенье возвращавшихся, верно с работы, рабочих; солнце зашло за лес и брызгало разбившимися лучами сквозь зелень. Вся сторона эта была светлозеленая, другая, с вязом, была темная. Жуки летали и хлопались и падали.
After supper Father Sergius began to repeat a silent prayer: ‘O Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy upon us!’ and then he read a psalm, and suddenly in the middle of the psalm a sparrow flew out from the bush, alighted on the ground, and hopped towards him chirping as it came, but then it took fright at something and flew away. He said a prayer which referred to his abandonment of the world, and hastened to finish it in order to send for the merchant with the sick daughter. She interested him in that she presented a distraction, and because both she and her father considered him a saint whose prayers were efficacious. Outwardly he disavowed that idea, but in the depths of his soul he considered it to be true.
После ужина отец Сергий стал творить умственную молитву: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас», а потом стал читать псалом, и вдруг, среди псалма, откуда ни возьмись, воробей слетел с куста на землю и, чиликая и попрыгивая, подскочил к нему, испугался чего-то и улетел. Он читал молитву, в которой говорил о своем отречении от мира, и торопился поскорее прочесть ее, чтобы послать за купцом с больною дочерью: она интересовала его. Она интересовала его тем, что это было развлечение, новое лицо, тем, что и отец ее и она считали его угодником, таким, чья молитва исполнялась. Он отрекался от этого, но он в глубине души сам считал себя таким.
He was often amazed that this had happened, that he, Stepan Kasatsky, had come to be such an extraordinary saint and even a worker of miracles, but of the fact that he was such there could not be the least doubt. He could not fail to believe in the miracles he himself witnessed, beginning with the sick boy and ending with the old woman who had recovered her sight when he had prayed for her.
Он часто удивлялся тому, как это случилось, что ему, Степану Касатскому, довелось быть таким необыкновенным угодником и прямо чудотворцем, но то, что он был такой, не было никакого сомнения: он не мог не верить тем чудесам, которые он сам видел, начиная с расслабленного мальчика и до последней старушки, получившей зрение по его молитве.
Strange as it might be, it was so. Accordingly the merchant’s daughter interested him as a new individual who had faith in him, and also as a fresh opportunity to confirm his healing powers and enhance his fame. ‘They bring people a thousand versts and write about it in the papers. The Emperor knows of it, and they know of it in Europe, in unbelieving Europe’--thought he. And suddenly he felt ashamed of his vanity and again began to pray. ‘Lord, King of Heaven, Comforter, Soul of Truth! Come and enter into me and cleanse me from all sin and save and bless my soul. Cleanse me from the sin of worldly vanity that troubles me!’ he repeated, and he remembered how often he had prayed about this and how vain till now his prayers had been in that respect. His prayers worked miracles for others, but in his own case God had not granted him liberation from this petty passion.
Как ни странно это было, это было так. Так купцова дочь интересовала его тем, что она была новое лицо, что она имела веру в него, и тем еще, что предстояло опять на ней подтвердить свою силу исцеления и свою славу. «За тысячу верст приезжают, в газетах пишут, государь знает, в Европе, в неверующей Европе знают» — думал он. И вдруг ему стало совестно своего тщеславия, и он стал опять молиться богу. «Господи, царю небесный, утешителю, душе истины, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, блаже, души наша. Очисти от скверны славы людской, обуревающей меня», — повторил он и вспомнил, сколько раз он молился об этом и как тщетны были до сих пор в этом отношении его молитвы: молитва его делала чудеса для других, но для себя он не мог выпросить у бога освобождения от этой ничтожной страсти.
He remembered his prayers at the commencement of his life at the hermitage, when he prayed for purity, humility, and love, and how it seemed to him then that God heard his prayers. He had retained his purity and had chopped off his finger. And he lifted the shrivelled stump of that finger to his lips and kissed it. It seemed to him now that he had been humble then when he had always seemed loathsome to himself on account of his sinfulness; and when he remembered the tender feelings with which he had then met an old man who was bringing a drunken soldier to him to ask alms; and how he had received HER, it seemed to him that he had then possessed love also. But now? And he asked himself whether he loved anyone, whether he loved Sofya Ivanovna, or Father Seraphim, whether he had any feeling of love for all who had come to him that day--for that learned young man with whom he had had that instructive discussion in which he was concerned only to show off his own intelligence and that he had not lagged behind the times in knowledge. He wanted and needed their love, but felt none towards them. He now had neither love nor humility nor purity.
Он вспомнил молитвы свои в первое время затвора, когда он молился о даровании ему чистоты, смирения и любви, и о том, как ему казалось тогда, что бог услышал его молитвы, он был чист и отрубил себе палец, и он поднял сморщенный сборками отрезок пальца и поцеловал его; ему казалось, что он и был смиренен тогда, когда он постоянно гадок был себе своей греховностью, и ему казалось, что он имел тогда и любовь, когда вспоминал, с каким умилением он встретил тогда старика, зашедшего к нему, пьяного солдата, требовавшего денег, и ее. Но теперь? И он спросил себя: любит ли он кого, любит ли Софью Ивановну, отца Серапиона, испытал ли он чувство любви ко всем этим лицам, бывшим у него нынче, к этому ученому юноше, с которым он так поучительно беседовал, заботясь только о том, чтобы показать ему свой ум и неотсталость от образования. Ему приятна, нужна любовь от них, но к ним любви он не чувствовал. Не было у него теперь любви, не было и смирения, не было и чистоты.
He was pleased to know that the merchant’s daughter was twenty-two, and he wondered whether she was good-looking. When he inquired whether she was weak, he really wanted to know if she had feminine charm.
Ему было приятно узнать, что купцовой дочери двадцать два года, и хотелось знать, красива ли она. И, спрашивая о ее слабости, он именно хотел знать, имеет ли она женскую прелесть, или нет.
‘Can I have fallen so low?’ he thought. ‘Lord, help me! Restore me, my Lord and God!’ And he clasped his hands and began to pray. The nightingales burst into song, a cockchafer knocked against him and crept up the back of his neck. He brushed it off. ‘But does He exist? What if I am knocking at a door fastened from outside? The bar is on the door for all to see. Nature--the nightingales and the cockchafers--is that bar. Perhaps the young man was right.’ And he began to pray aloud. He prayed for a long time till these thoughts vanished and he again felt calm and confident. He rang the bell and told the attendant to say that the merchant might bring his daughter to him now.
«Неужели я так пал? — подумал он. — Господи, помоги мне, восстанови меня, господь и бог мой». И он сложил руки и стал молиться. Соловьи заливались. Жук налетел на него и пополз по затылку. Он сбросил его. «Да есть ли он? Что, как я стучусь у запертого снаружи дома... Замок на двери, и я мог бы видеть его. Замок этот — соловьи, жуки, природа. Юноша прав, может быть». И он стал громко молиться, и долго молился, до тех пор пока мысли эти исчезли и он почувствовал себя опять спокойным и уверенным. Он позвонил в колокольчик и вышедшему келейнику сказал, что пускай купец этот с дочерью придет теперь.
The merchant came, leading his daughter by the arm. He led her into the cell and immediately left her.
Купец привел под руку дочь, провел ее в келью и тотчас же ушел.
She was a very fair girl, plump and very short, with a pale, frightened, childish face and a much developed feminine figure. Father Sergius remained seated on the bench at the entrance and when she was passing and stopped beside him for his blessing he was aghast at himself for the way he looked at her figure. As she passed by him he was acutely conscious of her femininity, though he saw by her face that she was sensual and feeble-minded. He rose and went into the cell. She was sitting on a stool waiting for him, and when he entered she rose.
Дочь была белокурая, чрезвычайно белая, бледная, полная, чрезвычайно короткая девушка, с испуганным детским лицом и очень развитыми женскими формами. Отец Сергий остался на лавочке у входа. Когда проходила девушка и остановилась подле него и он благословил ее, он сам ужаснулся на себя, как он осмотрел ее тело. Она прошла, а он чувствовал себя ужаленным. По лицу ее он увидал, что она чувственна и слабоумна. Он встал и вошел в келью. Она сидела на табурете, дожидаясь его. Когда он взошел, она встала.
‘I want to go back to Papa,’ she said.
— Я к папаше хочу, — сказала она.
‘Don’t be afraid,’ he replied. ‘What are you suffering from?’
— Не бойся, сказал он. — Что у тебя болит?
‘I am in pain all over,’ she said, and suddenly her face lit up with a smile.
— Всё у меня болит, — сказала она, и вдруг лицо ее осветилось улыбкой.
‘You will be well,’ said he. ‘Pray!’ ‘What is the use of praying? I have prayed and it does no good’--and she continued to smile. ‘I want you to pray for me and lay your hands on me. I saw you in a dream.’
— Ты будешь здорова, — сказал он. — Молись. — Что молиться, я молилась, ничего не помогает. — И она всё улыбалась. — Вот вы помолитесь да руки на меня наложите. Я во сне вас видела.
‘How did you see me?’
— Как видела?
‘I saw you put your hands on my breast like that.’ She took his hand and pressed it to her breast. ‘Just here.’
— Видела, что вы вот так ручку наложили мне на грудь. — Она взяла его руку и прижала ее к своей груди. — Вот сюда.
He yielded his right hand to her.
Он отдал ей свою правую руку.
‘What is your name?’ he asked, trembling all over and feeling that he was overcome and that his desire had already passed beyond control.
— Как тебя звать? — спросил он, дрожа всем телом и чувствуя, что он побежден, что похоть ушла уже из-под руководства.
‘Marie. Why?’
— Марья. А что?
She took his hand and kissed it, and then put her arm round his waist and pressed him to herself.
Она взяла руку и поцеловала ее, а потом одной рукой обвила его за пояс и прижимала к себе.
‘What are you doing?’ he said. ‘Marie, you are a devil!’ ‘Oh, perhaps. What does it matter?’
— Что ты? — сказал он. — Марья. Ты дьявол. — Ну, авось ничего.
And embracing him she sat down with him on the bed.
И она, обнимая его, села с ним на кровать.
At dawn he went out into the porch.
На рассвете он вышел на крыльцо.
‘Can this all have happened? Her father will come and she will tell him everything. She is a devil! What am I to do? Here is the axe with which I chopped off my finger.’ He snatched up the axe and moved back towards the cell.
«Неужели всё это было? Отец придет. Она расскажет. Она дьявол. Да что же я сделаю? Вот он, тот топор, которым я рубил палец». Он схватил топор и пошел в келью.
The attendant came up.
Келейник встретил его.
‘Do you want some wood chopped? Let me have the axe.’
— Дров прикажете нарубить? Пожалуйте топор.
Sergius yielded up the axe and entered the cell. She was lying there asleep. He looked at her with horror, and passed on beyond the partition, where he took down the peasant clothes and put them on. Then he seized a pair of scissors, cut off his long hair, and went out along the path down the hill to the river, where he had not been for more than three years.
Он отдал топор. Вошел в келью. Она лежала и спала. С ужасом взглянул он на нее. Прошел в келью, снял мужицкое платье, оделся, взял ножницы, обстриг волосы и вышел по тропинке под гору к реке, у которой он не был четыре года.
A road ran beside the river and he went along it and walked till noon. Then he went into a field of rye and lay down there. Towards evening he approached a village, but without entering it went towards the cliff that overhung the river. There he again lay down to rest.
Вдоль реки шла дорога; он пошел по ней и прошел до обеда. В обед он вошел в рожь и лег в ней. К вечеру он пришел к деревне на реке. Он не пошел в деревню, а к реке, к обрыву.
It was early morning, half an hour before sunrise. All was damp and gloomy and a cold early wind was blowing from the west. ‘Yes, I must end it all. There is no God. But how am I to end it? Throw myself into the river? I can swim and should not drown. Hang myself? Yes, just throw this sash over a branch.’ This seemed so feasible and so easy that he felt horrified. As usual at moments of despair he felt the need of prayer. But there was no one to pray to. There was no God. He lay down resting on his arm, and suddenly such a longing for sleep overcame him that he could no longer support his head on his hand, but stretched out his arm, laid his head upon it, and fell asleep. But that sleep lasted only for a moment. He woke up immediately and began not to dream but to remember.
Было раннее утро, с полчаса до восхода солнца. Всё было серо и мрачно, и тянул с запада холодный предрассветный ветер. «Да, надо кончить. Нет бога. Как покончить? Броситься? Умею плавать, не утонешь. Повеситься? Да, вот кушак, на суку». Это показалось так возможно и близко, что он ужаснулся. Хотел, как обыкновенно в минуты отчаяния, помолиться. Но молиться некому было. Бога не было. Он лежал, облокотившись на руку. И вдруг он почувствовал такую потребность сна, что не мог держать больше голову рукой, а вытянул руку, положил на нее голову и тотчас же заснул. Но сон этот продолжался только мгновение; он тотчас же просыпается и начинает не то видеть во сне, не то вспоминать.
He saw himself as a child in his mother’s home in the country. A carriage drives up, and out of it steps Uncle Nicholas Sergeevich, with his long, spade-shaped, black beard, and with him Pashenka, a thin little girl with large mild eyes and a timid pathetic face. And into their company of boys Pashenka is brought and they have to play with her, but it is dull. She is silly, and it ends by their making fun of her and forcing her to show how she can swim. She lies down on the floor and shows them, and they all laugh and make a fool of her. She sees this and blushes red in patches and becomes more pitiable than before, so pitiable that he feels ashamed and can never forget that crooked, kindly, submissive smile. And Sergius remembered having seen her since then. Long after, just before he became a monk, she had married a landowner who squandered all her fortune and was in the habit of beating her. She had had two children, a son and a daughter, but the son had died while still young. And Sergius remembered having seen her very wretched. Then again he had seen her in the monastery when she was a widow. She had been still the same, not exactly stupid, but insipid, insignificant, and pitiable. She had come with her daughter and her daughter’s fiance. They were already poor at that time and later on he had heard that she was living in a small provincial town and was very poor. ‘Why am I thinking about her?’ he asked himself, but he could not cease doing so. ‘Where is she? How is she getting on? Is she still as unhappy as she was then when she had to show us how to swim on the floor? But why should I think about her? What am I doing? I must put an end to myself.’
И вот видит он себя почти ребенком, в доме матери в деревне. И к ним подъезжает коляска, и из коляски выходят: дядя Николай Сергеевич, с огромной, лопатой, черной бородой, и с ним худенькая девочка Пашенька, с большими кроткими глазами и жалким, робким лицом. И вот им, в их компанию мальчиков, приводят эту Пашеньку. И надо с ней играть, а скучно. Она глупая. Кончается тем, что ее поднимают насмех, заставляют ее показывать, как она умеет плавать. Она ложится на пол и показывает на сухом. И все хохочут и делают ее дурой. И она видит это и краснеет пятнами и становится жалкой, такой жалкой, что совестно и что никогда забыть нельзя этой ее кривой, доброй, покорной улыбки. И вспоминает Сергий, когда он видел ее после этого. Видел он ее долго потом, перед поступлением его в монахи. Она была замужем за каким-то помещиком, промотавшим всё ее состояние и бившим ее. У нее было двое детей: сын и дочь. Сын умер маленьким. Сергий вспоминал, как он видел ее несчастной. Потом он видел ее в монастыре вдовой. Она была такая же — не сказать глупая, но безвкусная, ничтожная и жалкая. Она приезжала с дочерью и ее женихом. И они были уже бедны. Потом он слышал, что она живет где-то в уездном городе и что она очень бедна. «И зачем я думаю о ней? — спрашивал он себя. Но не мог перестать думать о ней. — Где она? Что с ней? Так ли она всё несчастна, как была тогда, когда показывала, как плавают, по полу? Да что мне об ней думать? Что я? Кончить надо».
And again he felt afraid, and again, to escape from that thought, he went on thinking about Pashenka.
И опять ему страшно стало, и опять, чтобы спастись от этой мысли, он стал думать о Пашеньке.
So he lay for a long time, thinking now of his unavoidable end and now of Pashenka. She presented herself to him as a means of salvation. At last he fell asleep, and in his sleep he saw an angel who came to him and said: ‘Go to Pashenka and learn from her what you have to do, what your sin is, and wherein lies your salvation.’
Так он лежал долго, думая то о своем необходимом конце, то о Пашеньке. Пашенька представлялась ему спасением. Наконец он заснул. И во сне он увидал ангела, который пришел к нему и сказал: «Иди к Пашеньке и узнай от нее, что тебе надо делать, и в чем твой грех, и в чем твое спасение».
He awoke, and having decided that this was a vision sent by God, he felt glad, and resolved to do what had been told him in the vision. He knew the town where she lived. It was some three hundred versts (two hundred miles) away, and he set out to walk there.
Он проснулся и, решив, что это было виденье от бога, обрадовался и решил сделать то, что ему сказано было в видении. Он знал город, в котором она живет, — это было за триста верст, — и пошел туда.