The good stallion took the sledge along at a brisk pace over the smooth-frozen road through the village, the runners squeaking slightly as they went.
Добрый жеребец с легким скрипом полозьев сдвинул сани и бойкой ходою тронулся по накатанной в поселке морозной дороге.
‘Look at him hanging on there! Hand me the whip, Nikita!’ shouted Vasili Andreevich, evidently enjoying the sight of his ‘heir,’ who standing on the runners was hanging on at the back of the sledge. ‘I’ll give it you! Be off to mamma, you dog!’
— Ты куда прицепился? Дай сюда кнут, Микита! — крикнул Василий Андреич, очевидно радуясь на наследника, который примостился было сзади на полозьях. — Я тебя! Беги к мамаше, сукин сын!
The boy jumped down. The horse increased his amble and, suddenly changing foot, broke into a fast trot.
Мальчик соскочил. Мухортый прибавил иноходи и, заёкав, перешел на рысь.
The Crosses, the village where Vasili Andreevich lived, consisted of six houses. As soon as they had passed the blacksmith’s hut, the last in the village, they realized that the wind was much stronger than they had thought. The road could hardly be seen. The tracks left by the sledge-runners were immediately covered by snow and the road was only distinguished by the fact that it was higher than the rest of the ground. There was a swirl of snow over the fields and the line where sky and earth met could not be seen. The Telyatin forest, usually clearly visible, now only loomed up occasionally and dimly through the driving snowy dust. The wind came from the left, insistently blowing over to one side the mane on Mukhorty’s sleek neck and carrying aside even his fluffy tail, which was tied in a simple knot. Nikita’s wide coat-collar, as he sat on the windy side, pressed close to his cheek and nose.
Кресты, в которых стоял дом Василия Андреича, состояли из шести домов. Как только они выехали за последнюю Кузнецову избу, они тотчас же заметили, что ветер гораздо сильнее, чем они думали. Дороги уже почти не видно было. След полозьев тотчас же заметало, и дорогу можно было отличить только по тому, что она была выше остального места. По всему полю кружило, и не видно было той черты, где сходится земля с небом. Телятинский лес, всегда хорошо видный, теперь изредка смутно чернел через снежную пыль. Ветер дул с левой стороны, заворачивая упорно в одну сторону гриву на крутой, наеденной шее Мухортого, и сворачивал набок его простым узлом подвязанный пушистый хвост. Длинный воротник Никиты, сидевшего со стороны ветра, прижимался к его лицу и носу.
‘This road doesn’t give him a chance--it’s too snowy,’ said Vasili Andreevich, who prided himself on his good horse. ‘I once drove to Pashutino with him in half an hour.’
— Бегу ей настоящего нет, снежно, — сказал Василий Андреич, гордясь своей хорошей лошадью. — Я раз в Пашутино ездил на нем же, так он в полчаса доставил.
‘What?’ asked Nikita, who could not hear on account of his collar.
— Чаго? — спросил, не расслышав из-за воротника, Никита.
‘I say I once went to Pashutino in half an hour,’ shouted Vasili Andreevich.
— В Пашутино, говорю, в полчаса доехал, — прокричал Василий Андреич.
‘It goes without saying that he’s a good horse,’ replied Nikita.
— Что и говорить, лошадь добрая! — сказал Никита.
They were silent for a while. But Vasili Andreevich wished to talk.
Они помолчали. Но Василию Андреичу хотелось говорить.
‘Well, did you tell your wife not to give the cooper any vodka?’ he began in the same loud tone, quite convinced that Nikita must feel flattered to be talking with so clever and important a person as himself, and he was so pleased with his jest that it did not enter his head that the remark might be unpleasant to Nikita.
— Что ж, хозяйке-то, я чай, наказывал бондаря не поить? — заговорил тем же громким голосом Василий Андреич, столь уверенный в том, что Никите должно быть лестно поговорить с таким значительным и умным человеком, как он, и столь довольный своей шуткой, что ему и в голову не приходило, что разговор этот может быть неприятен Никите.
The wind again prevented Nikita’s hearing his master’s words.
Никита опять не расслышал относимый ветром звук слов хозяина.
Vasili Andreevich repeated the jest about the cooper in his loud, clear voice.
Василий Андреич повторил своим громким, отчетливым голосом свою шутку о бондаре.
‘That’s their business, Vasili Andreevich. I don’t pry into their affairs. As long as she doesn’t ill-treat our boy--God be with them.’
— Бог с ними, Василий Андреич, я не вникаю в эти дела. Мне чтобы малого она не обижала, а то бог с ней.
‘That’s so,’ said Vasili Andreevich. ‘Well, and will you be buying a horse in spring?’ he went on, changing the subject.
— Это так, — сказал Василий Андреич. — Ну, а что ж, лошадь-то будешь покупать к весне? — начал он новый предмет разговора.
‘Yes, I can’t avoid it,’ answered Nikita, turning down his collar and leaning back towards his master.
— Да не миновать, — отвечал Никита, отворотив воротник кафтана и перегнувшись к хозяину.
The conversation now became interesting to him and he did not wish to lose a word.
Теперь уж разговор был интересен Никите, и он желал всё слышать.
‘The lad’s growing up. He must begin to plough for himself, but till now we’ve always had to hire someone,’ he said.
— Малый возрос, надо самому пахать, и то всё наймали, — сказал он.
‘Well, why not have the lean-cruppered one. I won’t charge much for it,’ shouted Vasili Andreevich, feeling animated, and consequently starting on his favourite occupation--that of horse-dealing--which absorbed all his mental powers.
— Что же, берите бескостречного, дорого не положу! — прокричал Василий Андреич, чувствуя себя возбужденным и вследствие этого нападая на любимое, поглощавшее все его умственные силы, занятие — барышничество.
‘Or you might let me have fifteen rubles and I’ll buy one at the horse-market,’ said Nikita, who knew that the horse Vasili Andreevich wanted to sell him would be dear at seven rubles, but that if he took it from him it would be charged at twenty-five, and then he would be unable to draw any money for half a year.
— А то рубликов пятнадцать дадите, я на конной куплю, — сказал Никита, знавший, что красная цена бескостречному, которого хочет ему сбыть Василий Андреич, рублей семь, а что Василий Андреич, отдав ему эту лошадь, будет считать ее рублей в двадцать пять, и тогда за полгода не увидишь от него денег.
‘It’s a good horse. I think of your interest as of my own--according to conscience. Brekhunov isn’t a man to wrong anyone. Let the loss be mine. I’m not like others. Honestly!’ he shouted in the voice in which he hypnotized his customers and dealers. ‘It’s a real good horse.’
— Лошадь хорошая. Я тебе желаю, как самому себе. По совести. Брехунов никакого человека не обидит. Пускай мое пропадает, а не то чтобы как другие. По чести, — прокричал он своим тем голосом, которым он заговаривал зубы своим продавцам и покупателям. — Лошадь настоящая!
‘Quite so!’ said Nikita with a sigh, and convinced that there was nothing more to listen to, he again released his collar, which immediately covered his ear and face.
— Как есть, — сказал Никита, вздохнув, и, убедившись, что слушать больше нечего, пустил рукой воротник, который тотчас же закрыл ему ухо и лицо.
They drove on in silence for about half an hour. The wind blew sharply onto Nikita’s side and arm where his sheepskin was torn.
С полчаса они ехали молча. Ветер продувал Никите бок и руку, где шуба была прорвана.
He huddled up and breathed into the collar which covered his mouth, and was not wholly cold.
Он пожимался и дышал в воротник, закрывавший ему рот, и ему всему было нехолодно.
‘What do you think--shall we go through Karamyshevo or by the straight road?’ asked Vasili Andreevich.
— Что, как думаешь, на Карамышево поедем, али прямо? — спросил Василий Андреич.
The road through Karamyshevo was more frequented and was well marked with a double row of high stakes. The straight road was nearer but little used and had no stakes, or only poor ones covered with snow.
На Карамышево езда была по более бойкой дороге, уставленной хорошими вешками в два ряда, но — дальше. Прямо было ближе, но дорога была мало езжена, и вешек не было или были плохонькие, занесенные.
Nikita thought awhile.
Никита подумал немного.
‘Though Karamyshevo is farther, it is better going,’ he said.
— На Карамышево хоть и подальше, да ездовитее, — проговорил он.
‘But by the straight road, when once we get through the hollow by the forest, it’s good going--sheltered,’ said Vasili Andreevich, who wished to go the nearest way.
— Да ведь прямо только лощинку проехать не сбиться, а там лесом хорошо, — сказал Василий Андреич, которому хотелось ехать прямо.
‘Just as you please,’ said Nikita, and again let go of his collar.
— Воля ваша, — сказал Никита и опять пустил воротник.
Vasili Andreevich did as he had said, and having gone about half a verst came to a tall oak stake which had a few dry leaves still dangling on it, and there he turned to the left.
Василий Андреич так и сделал и, отъехав с полверсты, у высокой мотавшейся от ветра дубовой ветки с сухими, кой-где державшимися на ней листьями, свернул влево.
On turning they faced directly against the wind, and snow was beginning to fall. Vasili Andreevich, who was driving, inflated his cheeks, blowing the breath out through his moustache. Nikita dozed.
Ветер с поворота стал им почти встречный. И сверху пошел снежок. Василий Андреич правил, надувал щеки и пускал дух себе снизу в усы. Никита дремал.
So they went on in silence for about ten minutes. Suddenly Vasili Andreevich began saying something.
Они молча проехали так минут десять. Вдруг Василий Андреич заговорил что-то.
‘Eh, what?’ asked Nikita, opening his eyes.
— Чаго? — спросил Никита, открывая глаза.
Vasili Andreevich did not answer, but bent over, looking behind them and then ahead of the horse. The sweat had curled Mukhorty’s coat between his legs and on his neck. He went at a walk.
Василий Андреич не отвечал и изгибался, оглядываясь назад и вперед перед лошадью. Лошадь, закурчавившаяся от пота в пахах и на шее, шла шагом.
‘What is it?’ Nikita asked again.
— Чаго ты, говорю? — повторил Никита.
‘What is it? What is it?’ Vasili Andreevich mimicked him angrily. ‘There are no stakes to be seen! We must have got off the road!’
— Чаго, чаго! — передразнил его Василий Андреич сердито. — Вешек не видать! Должно, сбились!
‘Well, pull up then, and I’ll look for it,’ said Nikita, and jumping down lightly from the sledge and taking the whip from under the straw, he went off to the left from his own side of the sledge.
— Так стой же, я дорогу погляжу, — сказал Никита и, легко соскочив с саней и достав кнут из-под соломы, пошел влево и с той стороны, с которой сидел.
The snow was not deep that year, so that it was possible to walk anywhere, but still in places it was knee-deep and got into Nikita’s boots. He went about feeling the ground with his feet and the whip, but could not find the road anywhere.
Снег в этом году был не глубокий, так что везде была дорога, но все-таки кое-где он был по колено и засыпался Никите в сапог. Никита ходил, щупал ногами и кнутом, но дороги нигде не было.
‘Well, how is it?’ asked Vasili Andreevich when Nikita came back to the sledge.
— Ну что? — сказал Василий Андреич, когда Никита подошел опять к саням.
‘There is no road this side. I must go to the other side and try there,’ said Nikita.
— С этой стороны нету дороги. Надо в ту сторону пойти походить.
‘There’s something there in front. Go and have a look.’
— Вон что-то впереди чернеет, ты туда пойди погляди, — сказал Василий Андреич.
Nikita went to what had appeared dark, but found that it was earth which the wind had blown from the bare fields of winter oats and had strewn over the snow, colouring it. Having searched to the right also, he returned to the sledge, brushed the snow from his coat, shook it out of his boots, and seated himself once more.
Никита пошел и туда, подошел к тому, что чернелось, — это чернелась земля, насыпавшаяся с оголенных озимей сверх снега и окрасившая снег черным. Походив и справа, Никита вернулся к саням, обил с себя снег, вытряхнул его из сапога и сел в сани.
‘We must go to the right,’ he said decidedly. ‘The wind was blowing on our left before, but now it is straight in my face. Drive to the right,’ he repeated with decision.
— Вправо ехать надо, — сказал он решительно. — Ветер мне в левый бок был, а теперь прямо в морду. Пошел вправо! — решительно сказал он.
Vasili Andreevich took his advice and turned to the right, but still there was no road. They went on in that direction for some time. The wind was as fierce as ever and it was snowing lightly.
Василий Андреич послушал его и взял вправо. Но дороги всё не было. Они проехали так несколько времени. Ветер не уменьшался, и пошел снежок.
‘It seems, Vasili Andreevich, that we have gone quite astray,’ Nikita suddenly remarked, as if it were a pleasant thing. ‘What is that?’ he added, pointing to some potato vines that showed up from under the snow.
— А мы, Василий Андреич, видно, вовсе сбились, — вдруг сказал как будто с удовольствием Никита. — Это что? — сказал он, указывая на черную картофельную ботву, торчавшую из-под снега.
Vasili Andreevich stopped the perspiring horse, whose deep sides were heaving heavily.
Василий Андреич остановил уже вспотевшую и тяжело водившую крутыми боками лошадь.
‘What is it?’
— А что? — спросил он.
‘Why, we are on the Zakharov lands. See where we’ve got to!’
— А то, что мы на Захаровском поле. Вон куда заехали!
‘Nonsense!’ retorted Vasili Andreevich.
— Вре? — откликнулся Василий Андреич.
‘It’s not nonsense, Vasili Andreevich. It’s the truth,’ replied Nikita. ‘You can feel that the sledge is going over a potato-field, and there are the heaps of vines which have been carted here. It’s the Zakharov factory land.’
— Не вру я, Василий Андреич, а правду говорю, — сказал Никита, — и по саням слышно — по картофелищу едем; а вон и кучи, — ботву свозили. Захаровское заводское поле.
‘Dear me, how we have gone astray!’ said Vasili Andreevich. ‘What are we to do now?’
— Вишь ты, куда сбились! — сказал Василий Андреич. — Как же быть-то?
‘We must go straight on, that’s all. We shall come out somewhere--if not at Zakharova, then at the proprietor’s farm,’ said Nikita.
— А надо прямо брать, вот и всё, куда-нибудь да выедем, — сказал Никита. — Не в Захаровку, так на барский хутор выедем.
Vasili Andreevich agreed, and drove as Nikita had indicated. So they went on for a considerable time. At times they came onto bare fields and the sledge-runners rattled over frozen lumps of earth. Sometimes they got onto a winter-rye field, or a fallow field on which they could see stalks of wormwood, and straws sticking up through the snow and swaying in the wind; sometimes they came onto deep and even white snow, above which nothing was to be seen.
Василий Андреич послушался и пустил лошадь, как велел Никита. Они ехали так довольно долго. Иногда они выезжали на оголенные зеленя, и сани гремели по колчам мерзлой земли. Иногда выезжали на жнивье, то на озимое, то на яровое, по которым из-под снега виднелись мотавшиеся от ветра полыни и соломины; иногда въезжали в глубокий и везде одинаково белый, ровный снег, сверху которого уже ничего не было видно.
The snow was falling from above and sometimes rose from below. The horse was evidently exhausted, his hair had all curled up from sweat and was covered with hoar-frost, and he went at a walk. Suddenly he stumbled and sat down in a ditch or water-course. Vasili Andreevich wanted to stop, but Nikita cried to him:
Снег шел сверху и иногда поднимался снизу. Лошадь, очевидно, уморилась, вся закурчавилась и заиндевела от пота и шла шагом. Вдруг она оборвалась и села в водомоину или канаву. Василий Андреич хотел остановить, но Никита закричал на него:
‘Why stop? We’ve got in and must get out. Hey, pet! Hey, darling! Gee up, old fellow!’ he shouted in a cheerful tone to the horse, jumping out of the sledge and himself getting stuck in the ditch.
— Чего держать! Заехали — выезжать надо. Но, миленький! но! но, родной! — закричал он веселым голосом на лошадь, выскакивая из саней и сам увязая в канаве.
The horse gave a start and quickly climbed out onto the frozen bank. It was evidently a ditch that had been dug there.
Лошадь рванулась и тотчас же выбралась на мерзлую насыпь. Очевидно, это была копаная канава.
‘Where are we now?’ asked Vasili Andreevich.
— Где же это мы? — сказал Василий Андреич.
‘We’ll soon find out!’ Nikita replied. ‘Go on, we’ll get somewhere.’
— А вот узнаем! — отвечал Никита. — Трогай знай, куда-нибудь выедем.
‘Why, this must be the Goryachkin forest!’ said Vasili Andreevich, pointing to something dark that appeared amid the snow in front of them.
— А ведь это, должно, Горячкинский лес? — сказал Василий Андреич, указывая на что-то черное, показавшееся из-за снега впереди их.
‘We’ll see what forest it is when we get there,’ said Nikita.
— Вот подъедем, увидим, какой такой лес, — сказал Никита.
He saw that beside the black thing they had noticed, dry, oblong willow-leaves were fluttering, and so he knew it was not a forest but a settlement, but he did not wish to say so. And in fact they had not gone twenty-five yards beyond the ditch before something in front of them, evidently trees, showed up black, and they heard a new and melancholy sound. Nikita had guessed right: it was not a wood, but a row of tall willows with a few leaves still fluttering on them here and there. They had evidently been planted along the ditch round a threshing-floor. Coming up to the willows, which moaned sadly in the wind, the horse suddenly planted his forelegs above the height of the sledge, drew up his hind legs also, pulling the sledge onto higher ground, and turned to the left, no longer sinking up to his knees in snow. They were back on a road.
Никита видел, что со стороны черневшегося чего-то неслись сухие продолговатые листья лозины, и потому знал, что это не лес, а жилье, но не хотел говорить. И действительно, не проехали они еще и десяти саженей после канавы, как перед ними зачернелись, очевидно, деревья и послышался какой-то новый унылый звук. Никита угадал верно: это был не лес, а ряд высоких лозин с кое-где трепавшимися еще на них листьями. Лозины, очевидно, были обсажены по канаве гумна. Подъехав к уныло гудевшим на ветру лозинам, лошадь вдруг поднялась передними ногами выше саней, выбралась и задними на возвышенье, повернула влево и перестала утопать в снегу по колена. Это была дорога.
‘Well, here we are, but heaven only knows where!’ said Nikita.
— Вот и приехали, — сказал Никита, — а незнамо куда.
The horse kept straight along the road through the drifted snow, and before they had gone another hundred yards the straight line of the dark wattle wall of a barn showed up black before them, its roof heavily covered with snow which poured down from it. After passing the barn the road turned to the wind and they drove into a snow-drift. But ahead of them was a lane with houses on either side, so evidently the snow had been blown across the road and they had to drive through the drift. And so in fact it was. Having driven through the snow they came out into a street. At the end house of the village some frozen clothes hanging on a line--shirts, one red and one white, trousers, leg-bands, and a petticoat--fluttered wildly in the wind. The white shirt in particular struggled desperately, waving its sleeves about.
Лошадь, не сбиваясь, пошла по занесенной дороге, и не проехали они по ней сорока саженей, как зачернелась прямая полоса плетня риги под толсто засыпанной снегом крышей, с которой не переставая сыпался снег. Миновав ригу, дорога повернула по ветру, и они въехали в сугроб. Но впереди виднелся проулок между двумя домами, так что, очевидно, сугроб надуло на дороге, и надо было переехать его. И действительно, переехав сугроб, они выехали на улицу. У крайнего двора на веревке отчаянно трепалось от ветра развешенное замерзшее белье: рубахи, одна красная, одна белая, портки, онучи и юбка. Белая рубаха особенно отчаянно рвалась, махая своими рукавами.
‘There now, either a lazy woman or a dead one has not taken her clothes down before the holiday,’ remarked Nikita, looking at the fluttering shirts.
— Вишь, баба ленивая, а либо умираеть, — белье к празднику не собрала, — сказал Никита, глядя на мотавшиеся рубахи.