At the entrance to the street the wind still raged and the road was thickly covered with snow, but well within the village it was calm, warm, and cheerful. At one house a dog was barking, at another a woman, covering her head with her coat, came running from somewhere and entered the door of a hut, stopping on the threshold to have a look at the passing sledge. In the middle of the village girls could be heard singing.
В начале улицы еще было ветрено, и дорога была заметна, но в середине деревни стало тихо, тепло и весело. У одного двора лаяла собака, у другого баба, закрывшись с головой поддевкой, прибежала откуда-то и зашла в дверь избы, остановившись на пороге, чтобы поглядеть на проезжающих. Из середины деревни слышались песни девок.
Here in the village there seemed to be less wind and snow, and the frost was less keen.
В деревне, казалось, и ветра, и снега, и мороза было меньше.
‘Why, this is Grishkino,’ said Vasili Andreevich.
— А ведь это Гришкино, — сказал Василий Андреич.
‘So it is,’ responded Nikita.
— Оно и есть, — отвечал Никита.
It really was Grishkino, which meant that they had gone too far to the left and had travelled some six miles, not quite in the direction they aimed at, but towards their destination for all that. From Grishkino to Goryachkin was about another four miles.
И действительно, это было Гришкино. Выходило так, что они сбились влево и проехали верст восемь не совсем в том направлении, которое им нужно было, но все-таки подвинулись к месту своего назначения. До Горячкина от Гришкина было верст пять.
In the middle of the village they almost ran into a tall man walking down the middle of the street.
В середине деревни они наткнулись на высокого человека, шедшего посередине улицы.
‘Who are you?’ shouted the man, stopping the horse, and recognizing Vasili Anereevich he immediately took hold of the shaft, went along it hand over hand till he reached the sledge, and placed himself on the driver’s seat.
— Кто едет? — крикнул этот человек, останавливая лошадь, и, тотчас же узнав Василия Андреича, схватился за оглоблю и, перебирая по ней руками, дошел до саней и сел на облучок.
He was Isay, a peasant of Vasili Andreevich’s acquaintance, and well known as the principal horse-thief in the district. ‘Ah, Vasili Andreevich! Where are you off to?’ said Isay, enveloping Nikita in the odour of the vodka he had drunk.
Это был знакомый Василию Андреичу мужик Исай, известный в округе за первого конокрада. — A! Василий Андреич! Куда же это вас бог несет? — сказал Исай, обдавая Никиту запахом выпитой водки.
‘We were going to Goryachkin.’
— Да мы в Горячкино было.
‘And look where you’ve got to! You should have gone through Molchanovka.’
— Вона куда заехали! Вам бы на Малахово надо.
‘Should have, but didn’t manage it,’ said Vasili Andreevich, holding in the horse.
— Мало, что надо, да не потрафили, — сказал Василий Андреич, останавливая лошадь.
‘That’s a good horse,’ said Isay, with a shrewd glance at Mukhorty, and with a practised hand he tightened the loosened knot high in the horse’s bushy tail.
— Лошадка-то добрая, — сказал Исай, оглядывая лошадь и затягивая ей привычным движением под самую репицу ослабший узел завязанного густого хвоста.
‘Are you going to stay the night?’
— Что же, ночевать, что ли?
‘No, friend. I must get on.’
— Не, брат, обязательно ехать надо.
‘Your business must be pressing. And who is this? Ah, Nikita Stepanych!’
— Нужно, видно. А это чей? А! Никита Степаныч!
‘Who else?’ replied Nikita. ‘But I say, good friend, how are we to avoid going astray again?’
— А то кто же? — отвечал Никита. — А вот как бы, душа милая, нам тут не сбиться опять.
‘Where can you go astray here? Turn back straight down the street and then when you come out keep straight on. Don’t take to the left. You will come out onto the high road, and then turn to the right.’
— Где же тут сбиться! Поворачивай назад, по улице прямо, а там, как выедешь, всё прямо. Влево не бери. Выедешь на большак, а тогда — вправо.
‘And where do we turn off the high road? As in summer, or the winter way?’ asked Nikita.
— Поворот-то с большака где? По летнему или по зимнему? — спросил Никита.
‘The winter way. As soon as you turn off you’ll see some bushes, and opposite them there is a way-mark--a large oak, one with branches--and that’s the way.’
— По зимнему. Сейчас, как выедешь, кустики, насупротив кустиков еще вешка большая, дубовая, кудрявая стоит, — тут и есть.
Vasili Andreevich turned the horse back and drove through the outskirts of the village.
Василий Андреич повернул лошадь назад и поехал слободой.
‘Why not stay the night?’ Isay shouted after them.
— А то ночевали бы! — прокричал им сзади Исай.
But Vasili Andreevich did not answer and touched up the horse. Four miles of good road, two of which lay through the forest, seemed easy to manage, especially as the wind was apparently quieter and the snow had stopped.
Но Василий Андреич не отвечал ему и потрогивал лошадь; пять верст ровной дороги, из которых две были лесом, казалось, легко проехать, тем более, что ветер как будто затих и снег переставал.
Having driven along the trodden village street, darkened here and there by fresh manure, past the yard where the clothes hung out and where the white shirt had broken loose and was now attached only by one frozen sleeve, they again came within sound of the weird moan of the willows, and again emerged on the open fields. The storm, far from ceasing, seemed to have grown yet stronger. The road was completely covered with drifting snow, and only the stakes showed that they had not lost their way. But even the stakes ahead of them were not easy to see, since the wind blew in their faces.
Проехав опять улицей по накатанной и черневшей кое-где свежим навозом дороге и миновав двор с бельем, у которого белая рубаха уже сорвалась и висела на одном мерзлом рукаве, они опять выехали к страшно гудевшим лозинам и опять очутились в открытом поле. Метель не только не стихала, но, казалось, еще усилилась. Дорога вся была заметена, и можно было знать, что не сбился, только по вешкам. Но и вешки впереди трудно было рассматривать, потому что ветер был встречный.
Vasili Andreevich screwed up his eyes, bent down his head, and looked out for the way-marks, but trusted mainly to the horse’s sagacity, letting it take its own way. And the horse really did not lose the road but followed its windings, turning now to the right and now to the left and sensing it under his feet, so that though the snow fell thicker and the wind strengthened they still continued to see way-marks now to the left and now to the right of them.
Василий Андреич щурился, нагибал голову и разглядывал вешки, но больше пускал лошадь, надеясь на нее. И лошадь действительно не сбивалась и шла, поворачивая то вправо, то влево по извилинам дороги, которую она чуяла под ногами, так что, несмотря на то, что снег сверху усилился и усилился ветер, вешки продолжали быть видны то справа, то слева.
So they travelled on for about ten minutes, when suddenly, through the slanting screen of wind-driven snow, something black showed up which moved in front of the horse. This was another sledge with fellow-travellers. Mukhorty overtook them, and struck his hoofs against the back of the sledge in front of them.
Так проехали они минут десять, как вдруг прямо перед лошадью показалось что-то черное, двигавшееся в косой сетке гонимого ветром снега. Это были попутчики. Мухортый совсем догнал их и стукал ногами об кресла впереди едущих саней.
‘Pass on... hey there... get in front!’ cried voices from the sledge.
— Объезжай... а-а-й... передом! — кричали из саней.
Vasili Andreevich swerved aside to pass the other sledge. In it sat three men and a woman, evidently visitors returning from a feast. One peasant was whacking the snow-covered croup of their little horse with a long switch, and the other two sitting in front waved their arms and shouted something. The woman, completely wrapped up and covered with snow, sat drowsing and bumping at the back.
Василий Андреич стал объезжать. В санях сидели три мужика и баба. Очевидно, это ехали гости с праздника. Один мужик хлестал засыпанный снегом зад лошаденки хворостиной. Двое, махая руками, кричали что-то в передке. Укутанная баба, вся засыпанная снегом, не шевелясь сидела, нахохлившись, в задке саней.
‘Who are you?’ shouted Vasili Andreevich.
— Чьи будете? — закричал Василий Андреич.
‘From A-a-a...’ was all that could be heard.
— А-а-а... ские! — только слышно было.
‘I say, where are you from?’
— Чьи, говорю?
‘From A-a-a-a!’ one of the peasants shouted with all his might, but still it was impossible to make out who they were.
— А-а-а-ские! — изо всех сил закричал один из мужиков, но все-таки нельзя было расслышать, какие.
‘Get along! Keep up!’ shouted another, ceaselessly beating his horse with the switch.
— Вали! Не сдавай! — кричал другой, не переставая молотить хворостиной по лошаденке.
‘So you’re from a feast, it seems?’
— От праздника, видно?
‘Go on, go on! Faster, Simon! Get in front! Faster!’
— Пошел, пошел! Вали, Семка! Объезжай! Вали!
The wings of the sledges bumped against one another, almost got jammed but managed to separate, and the peasants’ sledge began to fall behind.
Сани стукнулись друг о друга отводами, чуть не зацепились, расцепились, и мужицкие сани стали отставать.
Their shaggy, big-bellied horse, all covered with snow, breathed heavily under the low shaft-bow and, evidently using the last of its strength, vainly endeavoured to escape from the switch, hobbling with its short legs through the deep snow which it threw up under itself. Its muzzle, young-looking, with the nether lip drawn up like that of a fish, nostrils distended and ears pressed back from fear, kept up for a few seconds near Nikita’s shoulder and then began to fall behind.
Косматая, вся засыпанная снегом, брюхастая лошаденка, тяжело дыша под низкой дугой, очевидно из последних сил тщетно стараясь убежать от ударявшей ее хворостины, ковыляла своими коротенькими ногами по глубокому снегу, подкидывая их под себя. Морда, очевидно молодая, с подтянутой, как у рыбы, нижней губой, с расширенными ноздрями и прижатыми от страха ушами, подержалась несколько секунд подле плеча Никиты, потом стала отставать.
‘Just see what liquor does!’ said Nikita. ‘They’ve tired that little horse to death. What pagans!’
— Вино-то что делает, — сказал Никита. — На отделку замучили лошаденку. Азиаты как есть!
For a few minutes they heard the panting of the tired little horse and the drunken shouting of the peasants. Then the panting and the shouts died away, and around them nothing could be heard but the whistling of the wind in their ears and now and then the squeak of their sledge-runners over a windswept part of the road.
Несколько минут слышны были сопенье ноздрей замученной лошаденки и пьяные крики мужиков, потом затихло сопенье, потом замолкли и крики. И кругом опять ничего не стало слышно, кроме свистящего около ушей ветра и изредка слабого скрипа полозьев по сдутым местам дороги.
This encounter cheered and enlivened Vasili Andreevich, and he drove on more boldly without examining the way-marks, urging on the horse and trusting to him. Nikita had nothing to do, and as usual in such circumstances he drowsed, making up for much sleepless time. Suddenly the horse stopped and Nikita nearly fell forward onto his nose.
Встреча эта развеселила и ободрила Василия Андреича, и он смелее, не разбирая вешек, погнал лошадь, надеясь на нее. Никите делать было нечего, и как всегда, когда он находился в таком положении, он дремал, наверстывая много недоспанного времени. Вдруг лошадь остановилась, и Никита чуть не упал, клюнув вперед носом.
‘You know we’re off the track again!’ said Vasili Andreevich.
— А ведь мы опять неладно едем, — сказал Василий Андреич.
‘Why, there are no way-marks to be seen. We must have got off the road again.’
— Да вешек не видать. Должно, опять сбились с дороги.
‘Well, if we’ve lost the road we must find it,’ said Nikita curtly, and getting out and stepping lightly on his pigeon-toed feet he started once more going about on the snow.
— А сбились с дороги, поискать надо, — коротко сказал Никита, встал и опять, легко шагая своими внутрь вывернутыми ступнями, пошел ходить по снегу.
He walked about for a long time, now disappearing and now reappearing, and finally he came back.
Он долго ходил, скрываясь из вида, опять показываясь и опять скрываясь, и, наконец, вернулся.
‘There is no road here. There may be farther on,’ he said, getting into the sledge.
— Нет тут дороги, может впереди где, — сказал он, садясь на сани.
It was already growing dark. The snow-storm had not increased but had also not subsided.
Начинало уже заметно смеркаться. Метель не усиливалась, но и не слабела.
‘If we could only hear those peasants!’ said Vasili Andreevich.
— Хоть бы тех мужиков услыхать, — сказал Василий Андреич.
‘Well they haven’t caught us up. We must have gone far astray. Or maybe they have lost their way too.’
— Да, вишь, не догнали, должно, далеко сбились. А може, и они сбились, — сказал Никита.
‘Where are we to go then?’ asked Vasili Andreevich.
— Куда же ехать-то? — сказал Василий Андреич.
‘Why, we must let the horse take its own way,’ said Nikita. ‘He will take us right. Let me have the reins.’
— А пустить лошадь надо, — сказал Никита. — Он приведеть. Давай вожжи.
Vasili Andreevich gave him the reins, the more willingly because his hands were beginning to feel frozen in his thick gloves.
Василий Андреич отдал вожжи тем более охотно, что руки его в теплых перчатках начинали зябнуть.
Nikita took the reins, but only held them, trying not to shake them and rejoicing at his favourite’s sagacity. And indeed the clever horse, turning first one ear and then the other now to one side and then to the other, began to wheel round.
Никита взял вожжи и только держал их, стараясь не шевелить ими, радуясь на ум своего любимца. Действительно, умная лошадь, повертывая то в одну, то в другую сторону то одно, то другое ухо, стала поворачивать.
‘The one thing he can’t do is to talk,’ Nikita kept saying. ‘See what he is doing! Go on, go on! You know best. That’s it, that’s it!’
— Только не говорить! — приговаривал Никита. — Вишь, что делает! Иди, иди знай! Так, так.
The wind was now blowing from behind and it felt warmer.
Ветер стал дуть взад, стало теплее.
‘Yes, he’s clever,’ Nikita continued, admiring the horse. ‘A Kirgiz horse is strong but stupid. But this one--just see what he’s doing with his ears! He doesn’t need any telegraph. He can scent a mile off.’ Before another half-hour had passed they saw something dark ahead of them--a wood or a village--and stakes again appeared to the right. They had evidently come out onto the road.
— И умен же, — продолжал радоваться на лошадь Никита. — Киргизенок — тот силен, а глуп. А этот, гляди, что ушами делаеть. Никакого телеграфа не надо, за версту чуеть. И не прошло еще получаса, как впереди действительно зачернело что-то: лес ли, деревня, и с правой стороны показались опять вешки. Очевидно, они опять выехали на дорогу.
‘Why, that’s Grishkino again!’ Nikita suddenly exclaimed.
— А ведь это опять Гришкино, — вдруг проговорил Никита.
And indeed, there on their left was that same barn with the snow flying from it, and farther on the same line with the frozen washing, shirts and trousers, which still fluttered desperately in the wind.
Действительно, теперь слева у них была та самая рига, с которой несло снег, и даже та же веревка с замерзшим бельем, рубахами и портками, которые всё так же отчаянно трепались от ветра.
Again they drove into the street and again it grew quiet, warm, and cheerful, and again they could see the manure-stained street and hear voices and songs and the barking of a dog. It was already so dark that there were lights in some of the windows.
Опять они выехали на улицу, опять стало тихо, тепло, весело, опять стала видна навозная дорога, опять послышались голоса, песни, опять залаяла собака. Уже настолько смерклось, что в некоторых окнах засветились огни.
Half-way through the village Vasili Andreevich turned the horse towards a large double-fronted brick house and stopped at the porch.
Посередине улицы Василий Андреич повернул лошадь к большому, в две кирпичные связи, дому и остановил ее у крыльца.
Nikita went to the lighted snow-covered window, in the rays of which flying snow-flakes glittered, and knocked at it with his whip.
Никита подошел к занесенному освещенному окну, в свете которого блестели перепархивающие снежинки, и постучал кнутовищем.
‘Who is there?’ a voice replied to his knock.
— Кто там? — откликнулся голос на призыв Никиты.
‘From Kresty, the Brekhunovs, dear fellow,’ answered Nikita. ‘Just come out for a minute.’
— С Крестов, Брехуновы, милый человек, — отвечал Никита. — Выдь-ка на час!
Someone moved from the window, and a minute or two later there was the sound of the passage door as it came unstuck, then the latch of the outside door clicked and a tall white-bearded peasant, with a sheepskin coat thrown over his white holiday shirt, pushed his way out holding the door firmly against the wind, followed by a lad in a red shirt and high leather boots.
От окна отошли, и через минуты две — слышно было — отлипла дверь в сенях, потом стукнула щеколда в наружной двери, и, придерживая дверь от ветра, высунулся высокий старый с белой бородой мужик в накинутом полушубке сверх белой праздничной рубахи и за ним малый в красной рубахе и кожаных сапогах.
‘Is that you, Andreevich?’ asked the old man.
— Ты, что ли, Андреич? — сказал старик.
‘Yes, friend, we’ve gone astray,’ said Vasili Andreevich. ‘We wanted to get to Goryachkin but found ourselves here. We went a second time but lost our way again.’
— Да вот заплутали, брат, — сказал Василий Андреич, — хотели в Горячкино, да вот к вам попали. Отъехали, опять заплутали.
‘Just see how you have gone astray!’ said the old man. ‘Petrushka, go and open the gate!’ he added, turning to the lad in the red shirt.
— Вишь, как сбились, — сказал старик. — Петрушка, поди отвори ворота! — обратился он к малому в красной рубахе.
‘All right,’ said the lad in a cheerful voice, and ran back into the passage.
— Это можно, — отвечал малый веселым голосом и побежал в сени.
‘But we’re not staying the night,’ said Vasili Andreevich.
— Да мы, брат, не ночевать, — сказал Василий Андреич.
‘Where will you go in the night? You’d better stay!’ ‘I’d be glad to, but I must go on. It’s business, and it can’t be helped.’
— Куда ехать — ночное время, ночуй! — И рад бы ночевать, да ехать надо. Дела, брат, нельзя.
‘Well, warm yourself at least. The samovar is just ready.’
— Ну, погрейся по крайности, прямо к самовару, — сказал старик.
‘Warm myself? Yes, I’ll do that,’ said Vasili Andreevich. ‘It won’t get darker. The moon will rise and it will be lighter. Let’s go in and warm ourselves, Nikita.’ ‘Well, why not? Let us warm ourselves,’ replied Nikita, who was stiff with cold and anxious to warm his frozen limbs.
— Погреться — это можно, — сказал Василий Андреич, — темнее не будет, а месяц взойдет — посветлеет. Зайдем, что ль, погреемся, Микит? — Ну, что ж, и погреться можно, — сказал Никита, сильно перезябший и очень желавший отогреть в тепле свои зазябшие члены.
Vasili Andreevich went into the room with the old man, and Nikita drove through the gate opened for him by Petrushka, by whose advice he backed the horse under the penthouse. The ground was covered with manure and the tall bow over the horse’s head caught against the beam. The hens and the cock had already settled to roost there, and clucked peevishly, clinging to the beam with their claws. The disturbed sheep shied and rushed aside trampling the frozen manure with their hooves. The dog yelped desperately with fright and anger and then burst out barking like a puppy at the stranger.
Василий Андреич пошел со стариком в избу, а Никита въехал в отворенные Петрушкой ворота и, по указанию его, вдвинул лошадь под навес сарая. Сарай был поднавоженный, и высокая дуга зацепила за перемет. Уж усевшиеся на перемете куры с петухом что-то недовольно заквахтали и поцапались лапками по перемету. Встревоженные овцы, топая копытами по мерзлому навозу, шарахнулись в сторону. Собака, отчаянно взвизгивая, с испугом и злостью по-щенячьи заливалась-лаяла на чужого.
Nikita talked to them all, excused himself to the fowls and assured them that he would not disturb them again, rebuked the sheep for being frightened without knowing why, and kept soothing the dog, while he tied up the horse.
Никита поговорил со всеми: извинился перед курами, успокоил их, что больше не потревожит, упрекнул овец за то, что они пугаются, сами не зная чего, и не переставая усовещивал собачонку, в то время как привязывал лошадь.
‘Now that will be all right,’ he said, knocking the snow off his clothes. ‘Just hear how he barks!’ he added, turning to the dog. ‘Be quiet, stupid! Be quiet. You are only troubling yourself for nothing. We’re not thieves, we’re friends....’
— Вот так-то и ладно будеть, — сказал он, охлопывая с себя снег. — Вишь, заливается! — прибавил он на собаку. — Да будеть тебе! Ну, буде, глупая, буде. Только себя беспокоишь, — говорил он. — Не воры, свои...
‘And these are, it’s said, the three domestic counsellors,’ remarked the lad, and with his strong arms he pushed under the pent-roof the sledge that had remained outside.
— А это, как сказано, три домашние советника, — сказал малый, закидывая сильной рукой под навес оставшиеся снаружи санки.
‘Why counsellors?’ asked Nikita.
— Это как же советники? — сказал Никита.
‘That’s what is printed in Paulson. A thief creeps to a house--the dog barks, that means “Be on your guard!” The cock crows, that means, “Get up!” The cat licks herself--that means, “A welcome guest is coming. Get ready to receive him!”’ said the lad with a smile.
— А так в Пульсоне напечатывано: вор подкрадывается к дому, собака лает, — не зевай, значит, смотри. Петух поет — значит, вставай. Кошка умывается — значит, дорогой гость, приготовься угостить его, — проговорил малый улыбаясь.
Petrushka could read and write and knew Paulson’s primer, his only book, almost by heart, and he was fond of quoting sayings from it that he thought suited the occasion, especially when he had had something to drink, as to-day.
Петруха был грамотный и знал почти наизусть имевшуюся у него единственную книгу Паульсона и любил, особенно когда он был немного выпивши, как нынче, приводить из нее казавшиеся ему подходящими к случаю изречения.
‘That’s so,’ said Nikita.
— Это точно, — сказал Никита.
‘You must be chilled through and through,’ said Petrushka.
— Прозяб, я чай, дядюшка? — прибавил Петруха.
‘Yes, I am rather,’ said Nikita, and they went across the yard and the passage into the house.
— Да, есть-таки, — сказал Никита, и они пошли через двор и сени в избу.