This is what Mary Pavlovna and Katusha saw when they came up to the scene whence the noise proceeded. The officer, a sturdy fellow, with fair moustaches, stood uttering words of foul and coarse abuse, and rubbing with his left the palm of his right hand, which he had hurt in hitting a prisoner on the face. In front of him a thin, tall convict, with half his head shaved and dressed in a cloak too short for him and trousers much too short, stood wiping his bleeding face with one hand, and holding a little shrieking girl wrapped in a shawl with the other.
Подойдя к месту шума, Марья Павловна и Катюша увидали следующее: офицер, плотный человек с большими белокурыми усами, хмурясь, потирал левою рукой ладонь правой, которую он зашиб о лицо арестанта, и не переставая произносил неприличные, грубые ругательства. Перед ним, отирая одной рукой разбитое в кровь лицо, а другой держа обмотанную платком пронзительно визжавшую девчонку, стоял в коротком халате и еще более коротких штанах длинный, худой арестант с бритой половиной головы.
“I’ll give it you” (foul abuse); “I’ll teach you to reason” (more abuse); “you’re to give her to the women!” shouted the officer. “Now, then, on with them.”
— Я тебя (неприличное ругательство) научу рассуждать (опять ругательство); бабам отдашь, — кричал офицер. — Надевай.
The convict, who was exiled by the Commune, had been carrying his little daughter all the way from Tomsk, where his wife had died of typhus, and now the officer ordered him to be manacled. The exile’s explanation that he could not carry the child if he was manacled irritated the officer, who happened to be in a bad temper, and he gave the troublesome prisoner a beating. [A fact described by Lineff in his “Transportation”.] Before the injured convict stood a convoy soldier, and a black-bearded prisoner with manacles on one hand and a look of gloom on his face, which he turned now to the officer, now to the prisoner with the little girl. The officer repeated his orders for the soldiers to take away the girl. The murmur among the prisoners grew louder.
Офицер требовал, чтобы были надеты наручни на общественника, шедшего в ссылку и во всю дорогу несшего на руках девочку, оставленную ему умершей в Томске от тифа женою. Отговорки арестанта, что ему нельзя в наручнях нести ребенка, раздражили бывшего не в духе офицера, и он избил непокорившегося сразу арестанта. Против избитого стояли конвойный солдат и чернобородый арестант с надетой на одну руку наручней и мрачно смотревший исподлобья то на офицера, то на избитого арестанта с девочкой. Офицер повторил конвойному приказание взять девочку. Среди арестантов всё слышнее и слышнее становилось гоготание.
“All the way from Tomsk they were not put on,” came a hoarse voice from some one in the rear. “It’s a child, and not a puppy.”
— От Томска шли, не надевали, — послышался хриплый голос из задних рядов. — Не щенок, а ребенок.
“What’s he to do with the lassie? That’s not the law,” said some one else.
— Куда ж ему девчонку деть? — Не закон это, — сказал еще кто-то.
“Who’s that?” shouted the officer as if he had been stung, and rushed into the crowd. “I’ll teach you the law. Who spoke. You? You?”
— Это кто? — как ужаленный, закричал офицер, бросаясь в толпу. — Я тебе покажу закон. Кто сказал? Ты? Ты?
“Everybody says so, because-” said a short, broad-faced prisoner.
— Все говорят. Потому... — сказал широколицый приземистый арестант.
Before he had finished speaking the officer hit him in the face.
Он не успел договорить. Офицер обеими руками стал бить его по лицу.
“Mutiny, is it? I’ll show you what mutiny means. I’ll have you all shot like dogs, and the authorities will be only too thankful. Take the girl.”
— Вы бунтовать! Я вам покажу, как бунтовать. Перестреляю, как собак. Начальство только спасибо скажет. Бери девчонку!
The crowd was silent. One convoy soldier pulled away the girl, who was screaming desperately, while another manacled the prisoner, who now submissively held out his hand.
Толпа затихла. Отчаянно кричавшую девочку вырвал один конвойный, другой стал надевать наручни покорно подставившему свою руку арестанту.
“Take her to the women,” shouted the officer, arranging his sword belt.
— Снеси бабам, — крикнул офицер конвойному, оправляя на себе портупею шашки.
The little girl, whose face had grown quite red, was trying to disengage her arms from under the shawl, and screamed unceasingly. Mary Pavlovna stepped out from among the crowd and came up to the officer.
Девчонка, стараясь выпростать ручонки из платка, с налитым кровью лицом не переставая визжала. Из толпы выступила Марья Павловна и подошла к конвойному.
“Will you allow me to carry the little girl?” she said.
— Господин офицер, позвольте я понесу девочку. Конвойный солдат с девочкой остановился.
“Who are you?” asked the officer.
— Ты кто? — спросил офицер.
“A political prisoner.”
— Я политическая.
Mary Pavlovna’s handsome face, with the beautiful prominent eyes (he had noticed her before when the prisoners were given into his charge), evidently produced an effect on the officer. He looked at her in silence as if considering, then said: “I don’t care; carry her if you like. It is easy for you to show pity; if he ran away who would have to answer?”
Очевидно, красивое лицо Марьи Павловны с ее прекрасными выпуклыми глазами (он уже видел ее при приемке) подействовало на офицера. Он молча посмотрел на нее, как будто что-то взвешивая. — Мне всё равно, несите, коли хотите. Вам хорошо жалеть их, а убежит, кто отвечать будет?
“How could he run away with the child in his arms?” said Mary Pavlovna.
— Как же он с девочкой убежит? — сказала Марья Павловна.
“I have no time to talk with you. Take her if you like.”
— Мне некогда с вами разговаривать. Берите, коли хотите.
“Shall I give her?” asked the soldier.
— Прикажете отдать? — спросил конвойный.
“Come to me,” said Mary Pavlovna, trying to coax the child to come to her.
— Иди ко мне, — говорила Марья Павловна, стараясь приманить к себе девочку.
But the child in the soldier’s arms stretched herself towards her father and continued to scream, and would not go to Mary Pavlovna.
Но тянувшаяся к отцу с рук конвойного девочка продолжала визжать и не хотела идти к Марье Павловне.
“Wait a bit, Mary Pavlovna,” said Maslova, getting a rusk out of her bag; “she will come to me.”
— Постойте, Марья Павловна, она ко мне пойдет, — сказала Маслова, доставая бублик из метка.
The little girl knew Maslova, and when she saw her face and the rusk she let her take her. All was quiet. The gates were opened, and the gang stepped out, the convoy counted the prisoners over again, the bags were packed and tied on to the carts, the weak seated on the top. Maslova with the child in her arms took her place among the women next to Theodosia. Simonson, who had all the time been watching what was going on, stepped with large, determined strides up to the officer, who, having given his orders, was just getting into a trap, and said, “You have behaved badly.”
Девчонка знала Маслову и, увидав ее лицо и бублик, пошла к ней. Всё затихло. Ворота отворили, партия выступила наружу, построилась; конвойные опять пересчитали; уложили, увязали мешки, усадили слабых. Маслова с девочкой на руках стала к женщинам рядом с Федосьей. Симонсон, всё время следивший за тем, что происходило, большим решительным шагом подошел к офицеру, окончившему все распоряжения и садившемуся уже в свой тарантас. — Вы дурно поступили, господин офицер, — сказал Симонсон.
“Get to your place; it is no business of yours.”
— Убирайтесь на свое место, не ваше дело.
“It is my business to tell you that you have behaved badly and I have said it,” said Simonson, looking intently into the officer’s face from under his bushy eyebrows.
— Мое дело сказать вам, и я сказал, что вы дурно поступили, — сказал Симонсон, глядя пристально в лицо офицера из-под своих густых бровей.
“Ready? March!” the officer called out, paying no heed to Simonson, and, taking hold of the driver’s shoulder, he got into the trap. The gang started and spread out as it stepped on to the muddy high road with ditches on each side, which passed through a dense forest.
— Готово? Партия, марш, — крикнул офицер, не обращая внимания на Симонсона, и, взявшись за плечо солдата-кучера, влез в тарантас. Партия тронулась и, растянувшись, вышла на грязную, окопанную с двух сторон канавами разъезженную дорогу, шедшую среди сплошного леса.