In spite of the hard conditions in which they were placed, life among the political prisoners seemed very good to Katusha after the depraved, luxurious and effeminate life she had led in town for the last six years, and after two months’ imprisonment with criminal prisoners. The fifteen to twenty miles they did per day, with one day’s rest after two days’ marching, strengthened her physically, and the fellowship with her new companions opened out to her a life full of interests such as she had never dreamed of. People so wonderful (as she expressed it) as those whom she was now going with she had not only never met but could not even have imagined.
После развратной, роскошной и изнеженной жизни последних шести лет в городе и двух месяцев в остроге с уголовными жизнь теперь с политическими, несмотря на всю тяжесть условий, в которых они находились, казалась Катюше очень хорошей. Переходы от двадцати до тридцати верст пешком при хорошей пище, дневном отдыхе после двух дней ходьбы физически укрепили ее; общение же с новыми товарищами открыло ей такие интересы в жизни, о которых она не имела никакого понятия. Таких чудесных людей, как она говорила, как те, с которыми она шла теперь, она не только не знала, но и не могла себе и представить.
“There now, and I cried when I was sentenced,” she said. “Why, I must thank God for it all the days of my life. I have learned to know what I never should have found out else.”
— Вот плакала, что меня присудили, — говорила она. — Да я век должна Бога благодарить. То узнала, чего во всю жизнь не узнала бы.
The motives she understood easily and without effort that guided these people, and, being of the people, fully sympathised with them. She understood that these persons were for the people and against the upper classes, and though themselves belonging to the upper classes had sacrificed their privileges, their liberty and their lives for the people. This especially made her value and admire them. She was charmed with all the new companions, but particularly with Mary Pavlovna, and she was not only charmed with her, but loved her with a peculiar, respectful and rapturous love. She was struck by the fact that this beautiful girl, the daughter of a rich general, who could speak three languages, gave away all that her rich brother sent her, and lived like the simplest working girl, and dressed not only simply, but poorly, paying no heed to her appearance. This trait and a complete absence of coquetry was particularly surprising and therefore attractive to Maslova. Maslova could see that Mary Pavlovna knew, and was even pleased to know, that she was handsome, and yet the effect her appearance had on men was not at all pleasing to her; she was even afraid of it, and felt an absolute disgust to all love affairs. Her men companions knew it, and if they felt attracted by her never permitted themselves to show it to her, but treated her as they would a man; but with strangers, who often molested her, the great physical strength on which she prided herself stood her in good stead. “It happened once,” she said to Katusha, “that a man followed me in the street and would not leave me on any account. At last I gave him such a shaking that he was frightened and ran away.”
Она очень легко и без усилия поняла мотивы, руководившие этими людьми, и, как человек из народа, вполне сочувствовала им. Она поняла, что люди эти шли за народ против господ; и то, что люди эти сами были господа и жертвовали своими преимуществами, свободой и жизнью за народ, заставляло ее особенно ценить этих людей и восхищаться ими. Она восхищалась всеми своими новыми сотоварищами; но больше всех она восхищалась Марьей Павловной, и не только восхищалась ей, но полюбила ее особенной, почтительной и восторженной любовью. Ее поражало то, что эта красивая девушка из богатого генеральского дома, говорившая на трех языках, держала себя как самая простая работница, отдавала с себя другим все, что присылал ей ее богатый брат, и одевалась и обувалась не только просто, но бедно, не обращая никакого внимания на свою наружность. Эта черта — совершенное отсутствие кокетства — особенно удивляла и потому прельщала Маслову. Маслова видела, что Марья Павловна знала и даже что ей приятно было знать, что она красива, но что она не только не радовалась тому впечатлению, которое производила на мужчин ее наружность, но боялась этого и испытывала прямое отвращение и страх к влюблению. Товарищи ее, мужчины, знавшие это, если и чувствовали влечение к ней, то уж не позволяли себе показывать этого ей и обращались с ней как с товарищем-мужчиной. Но незнакомые люди часто приставали к ней, и от них, как она рассказывала, спасала ее ее большая физическая сила, которой она особенно гордилась. «Один раз, — как она, смеясь, рассказывала, — ко мне пристал на улице какой-то господин и ни за что не хотел отстать, так я так потрясла его, что он испугался и убежал от меня».
She became a revolutionary, as she said, because she felt a dislike to the life of the well-to-do from childhood up, and loved the life of the common people, and she was always being scolded for spending her time in the servants’ hall, in the kitchen or the stables instead of the drawing-room.
Стала она революционеркой, как она рассказывала, потому, что с детства чувствовала отвращение к господской жизни, а любила жизнь простых людей, и ее всегда бранили за то, что она в девичьей, в кухне, в конюшне, а не в гостиной.
“And I found it amusing to be with cooks and the coachmen, and dull with our gentlemen and ladies,” she said. “Then when I came to understand things I saw that our life was altogether wrong; I had no mother and I did not care for my father, and so when I was nineteen I left home, and went with a girl friend to work as a factory hand.”
— А мне с кухарками и кучерами бывало весело, а с нашими господами и дамами скучно, — рассказывала она. — Потом, когда я стала понимать, я увидала, что наша жизнь совсем дурная. Матери у меня не было, отца я не любила и девятнадцати лет я с товаркой ушла из дома и поступила работницей на фабрику.
After she left the factory she lived in the country, then returned to town and lived in a lodging, where they had a secret printing press. There she was arrested and sentenced to hard labour. Mary Pavlovna said nothing about it herself, but Katusha heard from others that Mary Pavlovna was sentenced because, when the lodging was searched by the police and one of the revolutionists fired a shot in the dark, she pleaded guilty.
После фабрики она жила в деревне, потом приехала в город и на квартире, где была тайная типография, была арестована и приговорена к каторге. Марья Павловна не рассказывала никогда этого сама, но Катюша узнала от других, что приговорена она была к каторге за то, что взяла на себя выстрел, который во время обыска был сделан в темноте одним из революционеров.
As soon as she had learned to know Mary Pavlovna, Katusha noticed that, whatever the conditions she found herself in, Mary Pavlovna never thought of herself, but was always anxious to serve, to help some one, in matters small or great. One of her present companions, Novodvoroff, said of her that she devoted herself to philanthropic amusements. And this was true. The interest of her whole life lay in the search for opportunities of serving others. This kind of amusement had become the habit, the business of her life. And she did it all so naturally that those who knew her no longer valued but simply expected it of her.
С тех пор как Катюша узнала ее, она видела, что где бы она ни была, при каких бы ни было условиях, она никогда не думала о себе, а всегда была озабочена только тем, как бы услужить, помочь кому-нибудь в большом или малом. Один из теперешних товарищей ее, Новодворов, шутя говорил про нее, что она предается спорту благотворения. И это была правда. Весь интерес ее жизни состоял, как для охотника найти дичь, в том, чтобы найти случай служения другим. И этот спорт сделался привычкой, сделался делом ее жизни. И делала она это так естественно, что все, знавшие ее, уже не ценили, а требовали этого.
When Maslova first came among them, Mary Pavlovna felt repulsed and disgusted. Katusha noticed this, but she also noticed that, having made an effort to overcome these feelings, Mary Pavlovna became particularly tender and kind to her. The tenderness and kindness of so uncommon a being touched Maslova so much that she gave her whole heart, and unconsciously accepting her views, could not help imitating her in everything. This devoted love of Katusha touched Mary Pavlovna in her turn, and she learned to love Katusha.
Когда Маслова поступила к ним, Марья Павловна почувствовала к ней отвращение, гадливость. Катюша заметила это, но потом также заметила, что Марья Павловна, сделав усилие над собой, стала с ней особенно ласкова и добра. И ласка и доброта такого необыкновенного существа так тронули Маслову, что она всей душой отдалась ей, бессознательно усваивая ее взгляды и невольно во всем подражая ей. Эта преданная любовь Катюши тронула Марью Павловну, и она также полюбила Катюшу.
These women were also united by the repulsion they both felt to sexual love. The one loathed that kind of love, having experienced all its horrors, the other, never having experienced it, looked on it as something incomprehensible and at the same time as something repugnant and offensive to human dignity.
Женщин этих сближало еще и то отвращение, которое обе они испытывали к половой любви. Одна ненавидела эту любовь потому, что изведала весь ужас ее; другая потому, что, не испытав ее, смотрела на нее как на что-то непонятное и вместе с тем отвратительное и оскорбительное для человеческого достоинства.