Until they left Perm Nekhludoff only twice managed to see Katusha, once in Nijni, before the prisoners were embarked on a barge surrounded with a wire netting, and again in Perm in the prison office. At both these interviews he found her reserved and unkind. She answered his questions as to whether she was in want of anything, and whether she was comfortable, evasively and bashfully, and, as he thought, with the same feeling of hostile reproach which she had shown several times before. Her depressed state of mind, which was only the result of the molestations from the men that she was undergoing at the time, tormented Nekhludoff. He feared lest, influenced by the hard and degrading circumstances in which she was placed on the journey, she should again get into that state of despair and discord with her own self which formerly made her irritable with him, and which had caused her to drink and smoke excessively to gain oblivion. But he was unable to help her in any way during this part of the journey, as it was impossible for him to be with her. It was only when she joined the political prisoners that he saw how unfounded his fears were, and at each interview he noticed that inner change he so strongly desired to see in her becoming more and more marked. The first time they met in Tomsk she was again just as she had been when leaving Moscow. She did not frown or become confused when she saw him, but met him joyfully and simply, thanking him for what he had done for her, especially for bringing her among the people with whom she now was.
От Нижнего до Перми Нехлюдову удалось видеться с Катюшей только два раза: один раз в Нижнем, перед посадкой арестантов на затянутую сеткой баржу, и другой раз в Перми, в конторе тюрьмы. И в оба эти свиданья он нашел ее скрытной и недоброй. На вопросы его, хорошо ли ей и не нужно ли ей чего, она отвечала уклончиво, смущенно и с тем, как ему казалось, враждебным чувством упрека, которое и прежде проявлялось в ней. И это ее мрачное настроение, происходившее только от тех преследований мужчин, которым она подвергалась в это время, мучало Нехлюдова. Он боялся, чтобы под влиянием тех тяжелых и развращающих условий, в которых она находилась во время переезда, она не впала бы вновь в то прежнее состояние разлада самой с собой и отчаянности в жизни, в котором она раздражалась против него и усиленно курила и пила вино, чтобы забыться. Но он не мог ничем помочь ей, потому что во всё это первое время пути не имел возможности видеться с нею. Только после перевода ее к политическим он не только убедился в неосновательности своих опасений, но, напротив, с каждым свиданием с нею стал замечать всё более и более определяющуюся в ней ту внутреннюю перемену, которую он так сильно желал видеть в ней. В первое же свидание в Томске она опять стала такою, какою была перед отъездом. Она не насупилась и не смутилась, увидав его, а, напротив, радостно и просто встретила его, благодаря за то, что он сделал для нее, в особенности за то, что свел ее с теми людьми, с которыми она была теперь.
After two months’ marching with the gang, the change that had taken place within her became noticeable in her appearance. She grew sunburned and thinner, and seemed older; wrinkles appeared on her temples and round her mouth. She had no ringlets on her forehead now, and her hair was covered with the kerchief; in the way it was arranged, as well as in her dress and her manners, there was no trace of coquetry left. And this change, which had taken place and was still progressing in her, made Nekhludoff very happy.
После двух месяцев похода по этапу происшедшая в ней перемена проявилась и в ее наружности. Она похудела, загорела, как будто постарела; на висках и около рта обозначились морщинки, волосы она не распускала на лоб, а повязывала голову платком, и ни в одежде, ни в прическе, ни в обращеньи не было уже прежних признаков кокетства. И эта происшедшая и происходившая в ней перемена не переставая вызывала в Нехлюдове особенно радостное чувство.
He felt for her something he had never experienced before. This feeling had nothing in common with his first poetic love for her, and even less with the sensual love that had followed, nor even with the satisfaction of a duty fulfilled, not unmixed with self-admiration, with which he decided to marry her after the trial. The present feeling was simply one of pity and tenderness. He had felt it when he met her in prison for the first time, and then again when, after conquering his repugnance, he forgave her the imagined intrigue with the medical assistant in the hospital (the injustice done her had since been discovered); it was the same feeling he now had, only with this difference, that formerly it was momentary, and that now it had become permanent. Whatever he was doing, whatever he was thinking now, a feeling of pity and tenderness dwelt with him, and not only pity and tenderness for her, but for everybody. This feeling seemed to have opened the floodgates of love, which had found no outlet in Nekhludoff’s soul, and the love now flowed out to every one he met.
Он испытывал теперь к ней чувство, никогда не испытанное им прежде. Чувство это не имело ничего общего ни с первым поэтическим увлечением, ни еще менее с тем чувственным влюблением, которое он испытывал потом, ни даже с тем чувством сознания исполненного долга, соединенного с самолюбованием, с которым он после суда решил жениться на ней. Чувство это было то самое простое чувство жалости и умиления, которое он испытал в первый раз на свидании с нею в тюрьме и потом, с новой силой, после больницы, когда он, поборов свое отвращение, простил ее за воображаемую историю с фельдшером (несправедливость которой разъяснилась потом); это было то же самое чувство, но только с тою разницею, что тогда оно было временно, теперь же оно стало постоянным. О чем бы он ни думал теперь, что бы ни делал, общее настроение его было это чувство жалости и умиления не только к ней, но ко всем людям. Это чувство как будто раскрыло в душе Нехлюдова поток любви, не находивший прежде исхода, а теперь направлявшийся на всех людей, с которыми он встречался.
During this journey Nekhludoff’s feelings were so stimulated that he could not help being attentive and considerate to everybody, from the coachman and the convoy soldiers to the prison inspectors and governors whom he had to deal with. Now that Maslova was among the political prisoners, Nekhludoff could not help becoming acquainted with many of them, first in Ekaterinburg, where they had a good deal of freedom and were kept altogether in a large cell, and then on the road when Maslova was marching with three of the men and four of the women. Coming in contact with political exiles in this way made Nekhludoff completely change his mind concerning them.
Нехлюдов чувствовал себя во всё время путешествия в том возбужденном состоянии, в котором он невольно делался участливым и внимательным ко всем людям, от ямщика и конвойного солдата до начальника тюрьмы и губернатора, до которых имел дело. За это время Нехлюдову, вследствие перевода Масловой к политическим, пришлось познакомиться с многими политическими, сначала в Екатеринбурге, где они очень свободно содержались все вместе в большой камере, а потом на пути с теми пятью мужчинами и четырьмя женщинами, к которым присоединена была Маслова. Это сближение Нехлюдова с ссылаемыми политическими совершенно изменило его взгляды на них.
From the very beginning of the revolutionary movement in Russia, but especially since that first of March, when Alexander II was murdered, Nekhludoff regarded the revolutionists with dislike and contempt. He was repulsed by the cruelty and secrecy of the methods they employed in their struggles against the government, especially the cruel murders they committed, and their arrogance also disgusted him. But having learned more intimately to know them and all they had suffered at the hands of the government, he saw that they could not be other than they were.
С самого начала революционного движения в России, и в особенности после 1-го марта, Нехлюдов питал к революционерам недоброжелательное и презрительное чувство. Отталкивала его от них прежде всего жестокость и скрытность приемов, употребляемых ими в борьбе против правительства, главное, жестокость убийств, которые были совершены ими, и потом противна ему была общая им всем черта большого самомнения. Но, узнав их ближе и всё то, что они часто безвинно перестрадали от правительства, он увидал, что они не могли быть иными, как такими, какими они были.
Terrible and endless as were the torments which were inflicted on the criminals, there was at least some semblance of justice shown them before and after they were sentenced, but in the case of the political prisoners there was not even that semblance, as Nekhludoff saw in the case of Sholostova and that of many and many of his new acquaintances. These people were dealt with like fish caught with a net; everything that gets into the nets is pulled ashore, and then the big fish which are required are sorted out and the little ones are left to perish unheeded on the shore. Having captured hundreds that were evidently guiltless, and that could not be dangerous to the government, they left them imprisoned for years, where they became consumptive, went out of their minds or committed suicide, and kept them only because they had no inducement to set them free, while they might be of use to elucidate some question at a judicial inquiry, safe in prison. The fate of these persons, often innocent even from the government point of view, depended on the whim, the humour of, or the amount of leisure at the disposal of some police officer or spy, or public prosecutor, or magistrate, or governor, or minister. Some one of these officials feels dull, or inclined to distinguish himself, and makes a number of arrests, and imprisons or sets free, according to his own fancy or that of the higher authorities. And the higher official, actuated by like motives, according to whether he is inclined to distinguish himself, or to what his relations to the minister are, exiles men to the other side of the world or keeps them in solitary confinement, condemns them to Siberia, to hard labour, to death, or sets them free at the request of some lady.
Как ни ужасно бессмысленны были мучения, которым подвергались так называемые уголовные, всё-таки над ними производилось до и после осуждения некоторое подобие законности; но в делах с политическими не было и этого подобия, как это видел Нехлюдов на Шустовой и потом на многих и многих из своих новых знакомых. С этими людьми поступали так, как поступают при ловле рыбы неводом: вытаскивают на берег всё, что попадается, и потом отбирают те крупные рыбы, которые нужны, не заботясь о мелкоте, которая гибнет, засыхая на берегу. Так, захватив сотни таких, очевидно не только не виноватых, но и не могущих быть вредными правительству людей, их держали иногда годами в тюрьмах, где они заражались чахоткой, сходили с ума или сами убивали себя; и держали их только потому, что не было причины выпускать их, между тем как, будучи под рукой в тюрьме, они могли понадобиться для разъяснения какого-нибудь вопроса при следствии. Судьба всех этих часто даже с правительственной точки зрения невинных людей зависела от произвола, досуга, настроения жандармского, полицейского офицера, шпиона, прокурора, судебного следователя, губернатора, министра. Соскучится такой чиновник или желает отличиться — и делает аресты и, смотря по настроению своему или начальства, держит в тюрьме или выпускает. А высший начальник, тоже смотря по тому, нужно ли ему отличиться или в каких он отношениях с министром, — или ссылает на край света, или держит в одиночном заключении, или приговаривает к ссылке, к каторге, к смерти, или выпускает, когда его попросит об этом какая-нибудь дама.
They were dealt with as in war, and they naturally employed the means that were used against them. And as the military men live in an atmosphere of public opinion that not only conceals from them the guilt of their actions, but sets these actions up as feats of heroism, so these political offenders were also constantly surrounded by an atmosphere of public opinion which made the cruel actions they committed, in the face of danger and at the risk of liberty and life, and all that is dear to men, seem not wicked but glorious actions. Nekhludoff found in this the explanation of the surprising phenomenon that men, with the mildest characters, who seemed incapable of witnessing the sufferings of any living creature, much less of inflicting pain, quietly prepared to murder men, nearly all of them considering murder lawful and just on certain occasions as a means for self-defence, for the attainment of higher aims or for the general welfare. The importance they attribute to their cause, and consequently to themselves, flowed naturally from the importance the government attached to their actions, and the cruelty of the punishments it inflicted on them. When Nekhludoff came to know them better he became convinced that they were not the right-down villains that some imagined them to be, nor the complete heroes that others thought them, but ordinary people, just the same as others, among whom there were some good and some bad, and some mediocre, as there are everywhere. There were some among them who had turned revolutionists because they honestly considered it their duty to fight the existing evils, but there were also those who chose this work for selfish, ambitious motives; the majority, however, was attracted to the revolutionary idea by the desire for danger, for risks, the enjoyment of playing with one’s life, which, as Nekhludoff knew from his military experiences, is quite common to the most ordinary people while they are young and full of energy. But wherein they differed from ordinary people was that their moral standard was a higher one than that of ordinary men. They considered not only self-control, hard living, truthfulness, but also the readiness to sacrifice everything, even life, for the common welfare as their duty. Therefore the best among them stood on a moral level that is not often reached, while the worst were far below the ordinary level, many of them being untruthful, hypocritical and at the same time self-satisfied and proud. So that Nekhludoff learned not only to respect but to love some of his new acquaintances, while he remained more than indifferent to others.
С ними поступали как на войне, и они, естественно, употребляли те же самые средства, которые употреблялись против них. И как военные живут всегда в атмосфере общественного мнения, которое не только скрывает от них преступность совершаемых ими поступков, но представляет эти поступки подвигами, — так точно и для политических существовала такая же, всегда сопутствующая им атмосфера общественного мнения их кружка, вследствие которой совершаемые ими, при опасности потери свободы, жизни и всего, что дорого человеку, жестокие поступки представлялись им также не только не дурными, но доблестными поступками. Этим объяснялось для Нехлюдова то удивительное явление, что самые кроткие по характеру люди, неспособные не только причинить, но видеть страданий живых существ, спокойно готовились к убийствам людей, и все почти признавали в известных случаях убийство, как орудие самозащиты и достижения высшей цели общего блага, законным и справедливым. Высокое же мнение, которое они приписывали своему делу, а вследствие того и себе, естественно вытекало из того значения, которое придавало им правительство, и той жестокости наказаний, которым оно подвергало их. Им надо было иметь о себе высокое мнение, чтобы быть в силах переносить то, что они переносили. Узнав их ближе, Нехлюдов убедился, что это не были сплошные злодеи, как их представляли себе одни, и не были сплошные герои, какими считали их другие, а были обыкновенные люди, между которыми были, как и везде, хорошие и дурные и средние люди. Были среди них люди, ставшие революционерами потому, что искренно считали себя обязанными бороться с существующим злом; но были и такие, которые избрали эту деятельность из эгоистических, тщеславных мотивов; большинство же было привлечено к революции знакомым Нехлюдову по военному времени желанием опасности, риска, наслаждением игры своей жизнью — чувствами, свойственными самой обыкновенной энергической молодежи. Различие их от обыкновенных людей, и в их пользу, состояло в том, что требования нравственности среди них были выше тех, которые были приняты в кругу обыкновенных людей. Среди них считались обязательными не только воздержание, суровость жизни, правдивость, бескорыстие, но и готовность жертвовать всем, даже своею жизнью, для общего дела. И потому те из этих людей, которые были выше среднего уровня, были гораздо выше его, представляли из себя образец редкой нравственной высоты; те же, которые были ниже среднего уровня, были гораздо ниже его, представляя из себя часто людей неправдивых, притворяющихся и вместе с тем самоуверенных и гордых. Так что некоторых из своих новых знакомых Нехлюдов не только уважал, но и полюбил всей душой, к другим же оставался более чем равнодушен.