Nekhludoff grew especially fond of Kryltzoff, a consumptive young man condemned to hard labour, who was going with the same gang as Katusha. Nekhludoff had made his acquaintance already in Ekaterinburg, and talked with him several times on the road after that. Once, in summer, Nekhludoff spent nearly the whole of a day with him at a halting station, and Kryltzoff, having once started talking, told him his story and how he had become a revolutionist. Up to the time of his imprisonment his story was soon told. He lost his father, a rich landed proprietor in the south of Russia, when still a child. He was the only son, and his mother brought him up. He learned easily in the university, as well as the gymnasium, and was first in the mathematical faculty in his year. He was offered a choice of remaining in the university or going abroad. He hesitated. He loved a girl and was thinking of marriage, and taking part in the rural administration. He did not like giving up either offer, and could not make up his mind. At this time his fellow-students at the university asked him for money for a common cause. He did not know that this common cause was revolutionary, which he was not interested in at that time, but gave the money from a sense of comradeship and vanity, so that it should not be said that he was afraid. Those who received the money were caught, a note was found which proved that the money had been given by Kryltzoff, he was arrested, and first kept at the police station, then imprisoned.
В особенности полюбил Нехлюдов шедшего с той партией, к которой была присоединена Катюша, ссылаемого в каторгу чахоточного молодого человека Крыльцова. Нехлюдов познакомился с ним еще в Екатеринбурге и потом во время пути несколько раз видался и беседовал с ним. Один раз летом на этапе во время дневки Нехлюдов провел с ним почти целый день, и Крыльцов, разговорившись, рассказал ему свою историю, и как он стал революционером. История его до тюрьмы была очень короткая. Отец его, богатый помещик южных губерний, умер, когда он был еще ребенком. Он был единственный сын, и мать воспитывала его. Учился он легко и в гимназии и в университете и кончил курс первым кандидатом математического факультета. Ему предлагали оставаться при университете и ехать за границу. Но он медлил. Была девушка, которую он любил, и он подумывал о женитьбе и земской деятельности. Всего хотелось и ни на что не решался. В это время товарищи по университету попросили у него денег на общее дело. Он знал, что это общее дело было революционное дело, которым он тогда совсем не интересовался, но из чувства товарищества и самолюбия, чтобы не подумали, что он боится, дал деньги. Взявшие деньги попались; была найдена записка, по которой узнали, что деньги даны Крыльцовым; его арестовали, посадили сначала в часть, а потом в тюрьму.
“The prison where I was put,” Kryltzoff went on to relate (he was sitting on the high shelf bedstead, his elbows on his knees, with sunken chest, the beautiful, intelligent eyes with which he looked at Nekhludoff glistening feverishly)--“they were not specially strict in that prison. We managed to converse, not only by tapping the wall, but could walk about the corridors, share our provisions and our tobacco, and in the evenings we even sang in chorus. I had a fine voice--yes, if it had not been for mother it would have been all right, even pleasant and interesting. Here I made the acquaintance of the famous Petroff--he afterwards killed himself with a piece of glass at the fortress--and also of others. But I was not yet a revolutionary. I also became acquainted with my neighbours in the cells next to mine. They were both caught with Polish proclamations and arrested in the same cause, and were tried for an attempt to escape from the convoy when they were being taken to the railway station. One was a Pole, Lozinsky; the other a Jew, Rozovsky. Yes. Well, this Rozovsky was quite a boy. He said he was seventeen, but he looked fifteen--thin, small, active, with black, sparkling eyes, and, like most Jews, very musical. His voice was still breaking, and yet he sang beautifully. Yes. I saw them both taken to be tried. They were taken in the morning. They returned in the evening, and said they were condemned to death. No one had expected it. Their case was so unimportant; they only tried to get away from the convoy, and had not even wounded any one. And then it was so unnatural to execute such a child as Rozovsky. And we in prison all came to the conclusion that it was only done to frighten them, and would not be confirmed. At first we were excited, and then we comforted ourselves, and life went on as before. Yes. Well, one evening, a watchman comes to my door and mysteriously announces to me that carpenters had arrived, and were putting up the gallows. At first I did not understand. What’s that? What gallows? But the watchman was so excited that I saw at once it was for our two. I wished to tap and communicate with my comrades, but was afraid those two would hear. The comrades were also silent. Evidently everybody knew. In the corridors and in the cells everything was as still as death all that evening. They did not tap the wall nor sing. At ten the watchman came again and announced that a hangman had arrived from Moscow. He said it and went away. I began calling him back. Suddenly I hear Rozovsky shouting to me across the corridor: ‘What’s the matter? Why do you call him?’ I answered something about asking him to get me some tobacco, but he seemed to guess, and asked me: ‘Why did we not sing to-night, why did we not tap the walls?’ I do not remember what I said, but I went away so as not to speak to him. Yes. It was a terrible night. I listened to every sound all night. Suddenly, towards morning, I hear doors opening and somebody walking--many persons. I went up to my window. There was a lamp burning in the corridor. The first to pass was the inspector. He was stout, and seemed a resolute, self-satisfied man, but he looked ghastly pale, downcast, and seemed frightened; then his assistant, frowning but resolute; behind them the watchman. They passed my door and stopped at the next, and I hear the assistant calling out in a strange voice: ‘Lozinsky, get up and put on clean linen.’ Yes. Then I hear the creaking of the door; they entered into his cell. Then I hear Lozinsky’s steps going to the opposite side of the corridor. I could only see the inspector. He stood quite pale, and buttoned and unbuttoned his coat, shrugging his shoulders. Yes. Then, as if frightened of something, he moved out of the way. It was Lozinsky, who passed him and came up to my door. A handsome young fellow he was, you know, of that nice Polish type: broad shouldered, his head covered with fine, fair, curly hair as with a cap, and with beautiful blue eyes. So blooming, so fresh, so healthy. He stopped in front of my window, so that I could see the whole of his face. A dreadful, gaunt, livid face. ‘Kryltzoff, have you any cigarettes?’ I wished to pass him some, but the assistant hurriedly pulled out his cigarette case and passed it to him. He took out one, the assistant struck a match, and he lit the cigarette and began to smoke and seemed to be thinking. Then, as if he had remembered something, he began to speak. ‘It is cruel and unjust. I have committed no crime. I--’ I saw something quiver in his white young throat, from which I could not take my eyes, and he stopped. Yes. At that moment I hear Rozovsky shouting in his fine, Jewish voice. Lozinsky threw away the cigarette and stepped from the door. And Rozovsky appeared at the window. His childish face, with the limpid black eyes, was red and moist. He also had clean linen on, the trousers were too wide, and he kept pulling them up and trembled all over. He approached his pitiful face to my window. ‘Kryltzoff, it’s true that the doctor has prescribed cough mixture for me, is it not? I am not well. I’ll take some more of the mixture.’ No one answered, and he looked inquiringly, now at me, now at the inspector. What he meant to say I never made out. Yes. Suddenly the assistant again put on a stern expression, and called out in a kind of squeaking tone: ‘Now, then, no nonsense. Let us go.’ Rozovsky seemed incapable of understanding what awaited him, and hurried, almost ran, in front of him all along the corridor. But then he drew back, and I could hear his shrill voice and his cries, then the trampling of feet, and general hubbub. He was shrieking and sobbing. The sounds came fainter and fainter, and at last the door rattled and all was quiet. Yes. And so they hanged them. Throttled them both with a rope. A watchman, another one, saw it done, and told me that Lozinsky did not resist, but Rozovsky struggled for a long time, so that they had to pull him up on to the scaffold and to force his head into the noose. Yes. This watchman was a stupid fellow. He said: ‘They told me, sir, that it would be frightful, but it was not at all frightful. After they were hanged they only shrugged their shoulders twice, like this.’ He showed how the shoulders convulsively rose and fell. ‘Then the hangman pulled a bit so as to tighten the noose, and it was all up, and they never budged.”’ And Kryltzoff repeated the watchman’s words, “Not at all frightful,” and tried to smile, but burst into sobs instead.
— В тюрьме, куда меня посадили, — рассказывал Крыльцов Нехлюдову (он сидел с своей впалой грудью на высоких нарах, облокотившись на колени, и только изредка взглядывал блестящими, лихорадочными, прекрасными, умными и добрыми глазами на Нехлюдова), — в тюрьме этой не было особой строгости: мы не только перестукивались, но и ходили по коридору, переговаривались, делились провизией, табаком и по вечерам даже пели хором. У меня был голос хороший. Да. Если бы не мать, — она очень убивалась, — мне бы хорошо было в тюрьме, даже приятно и очень интересно. Здесь я познакомился между прочим с знаменитым Петровым (он потом зарезался стеклом в крепости) и еще с другими. Но я не был революционером. Познакомился я также с двумя соседями по камере. Они попались в одном и том же деле с польскими прокламациями и судились за попытку освободиться от конвоя, когда их вели на железную дорогу. Один был поляк Лозинский, другой — еврей, Розовский — фамилия. Да. Розовский этот был совсем мальчик. Он говорил, что ему семнадцать, но на вид ему было лет пятнадцать. Худенький, маленький, с блестящими черными глазами, живой и, как все евреи, очень музыкален. Голос у него еще ломался, но он прекрасно пел. Да. При мне их обоих водили на суд. Утром отвели. Вечером они вернулись и рассказали, что их присудили к смертной казни. Никто этого не ожидал. Так неважно было их дело — они только попытались отбиться от конвоя и никого не ранили даже. И потом так неестественно, чтобы можно было такого ребенка, как Розовского, казнить. И мы все в тюрьме решили, что это только чтобы напугать, и что приговор не будет конфирмован. Поволновались сначала, а потом успокоились, и жизнь пошла по-старому. Да. Только раз вечером подходит к моей двери сторож и таинственно сообщает, что пришли плотники, ставят виселицу. Я сначала не понял: что такое? какая виселица? Но сторож-старик был так взволнован, что, взглянув на него, я понял, что это для наших двух. Я хотел постучать, переговориться с товарищами, но боялся, как бы те не услыхали. Товарищи тоже молчали. Очевидно, все знали. В коридоре и камерах весь вечер была мертвая тишина. Мы не перестукивались и не пели. Часов в десять опять подошел ко мне сторож и объявил, что палача привезли из Москвы. Сказал и отошел. Я стал его звать, чтобы вернулся. Вдруг слышу, Розовский из своей камеры через коридор кричит мне: «Что вы? зачем вы его зовете?» Я сказал что-то, что он табак мне приносил, но он точно догадывался и стал спрашивать меня, отчего мы не пели, отчего не перестукивались. Не помню, что я сказал ему, и поскорее отошел, чтобы не говорить с ним. Да. Ужасная была ночь. Всю ночь прислушивался ко всем звукам. Вдруг к утру слышу — отворяют двери коридора и идут кто-то, много. Я стал у окошечка. В коридоре горела лампа. Первый прошел смотритель. Толстый был, казалось, самоуверенный, решительный человек. На нем лица не было: бледный, понурый, точно испуганный. За ним помощник — нахмуренный, с решительным видом; сзади караул. Прошли мимо моей двери и остановились перед камерой рядом. И слышу — помощник каким-то странным голосом кричит: «Лозинский, вставайте, надевайте чистое белье». Да. Потом слышу, завизжала дверь, они прошли к нему, потом слышу шаги Лозинского: он пошел в противоположную сторону коридора. Мне видно было только смотрителя. Стоит бледный и расстегивает и застегивает пуговицу и пожимает плечами. Да. Вдруг точно испугался чего, посторонился. Это Лозинский прошел мимо него и подошел к моей двери. Красивый был юноша, знаете, того хорошего польского типа: широкий, прямой лоб с шапкой белокурых вьющихся тонких волос, прекрасные голубые глаза. Такой цветущий, сочный, здоровый был юноша. Он остановился перед моим окошечком, так что мне видно было всё его лицо. Страшное, осунувшееся, серое лицо. «Крыльцов, папиросы есть?» Я хотел подать ему, но помощник, как будто боясь опоздать, выхватил свой портсигар и подал ему. Он взял одну папироску, помощник зажег ему спичку. Он стал курить и как будто задумался. Потом точно вспомнил что-то и начал говорить: «И жестоко и несправедливо. Я никакого преступления не сделал. Я...». В белой молодой шее его, от которой я не мог оторвать глаз, что-то задрожало, и он остановился. Да. В это время, слышу, Розовский из коридора кричит что-то своим тонким еврейским голосом. Лозинский бросил окурок и отошел от двери. И в окошечке появился Розовский. Детское лицо его с влажными черными глазами было красно и потно. На нем было тоже чистое белье, и штаны были слишком широки, и он всё подтягивал их обеими руками и весь дрожал. Он приблизил свое жалкое лицо к моему окошечку: «Анатолий Петрович, ведь правда, что доктор прописал мне грудной чай? Я нездоров, я выпью еще грудного чаю». Никто не отвечал, и он вопросительно смотрел то на меня, то на смотрителя. Что он хотел этим сказать, я так и не понял. Да. Вдруг помощник сделал строгое лицо и опять каким-то визгливым голосом закричал: «Что за шутки? Идем». Розовский, очевидно, не в силах был понять того, что его ожидало, и, как будто торопясь, пошел, почти побежал вперед всех по коридору. Но потом он уперся — я слышал его пронзительный голос и плач. Началась возня, топот ног. Он пронзительно визжал и плакал. Потом дальше и дальше, — зазвенела дверь коридора, и всё затихло... Да. Так и повесили. Веревками задушили обоих. Сторож, другой, видел и рассказывал мне, что Лозинский не противился, но Розовский долго бился, так что его втащили на эшафот и силой вложили ему голову в петлю. Да. Сторож этот был глуповатый малый. «Мне говорили, барин, что страшно. А ничего не страшно. Как повисли они — только два раза? так плечами, — он показал, как судорожно поднялись и опустились плечи, — потом палач подернул, чтобы, значит, петли затянулись получше, и шабаш: и не дрогнули больше». «Ничего не страшно», — повторил Крыльцов слова сторожа и хотел улыбнуться, но вместо улыбки разрыдался.