On the day when the convoy officer had the encounter with the prisoners at the halting station about the child, Nekhludoff, who had spent the night at the village inn, woke up late, and was some time writing letters to post at the next Government town, so that he left the inn later than usual, and did not catch up with the gang on the road as he had done previously, but came to the village where the next halting station was as it was growing dusk. Having dried himself at the inn, which was kept by an elderly woman who had an extraordinarily fat, white neck, he had his tea in a clean room decorated with a great number of icons and pictures and then hurried away to the halting station to ask the officer for an interview with Katusha. At the last six halting stations he could not get the permission for an interview from any of the officers. Though they had been changed several times, not one of them would allow Nekhludoff inside the halting stations, so that he had not seen Katusha for more than a week. This strictness was occasioned by the fact that an important prison official was expected to pass that way. Now this official had passed without looking in at the gang, after all, and Nekhludoff hoped that the officer who had taken charge of the gang in the morning would allow him an interview with the prisoners, as former officers had done.
В тот день, когда на выходе с этапа произошло столкновение конвойного офицера с арестантами из-за ребенка, Нехлюдов, ночевавший на постоялом дворе, проснулся поздно и еще засиделся за письмами, которые он готовил к губернскому городу, так что выехал с постоялого двора позднее обыкновенного и не обогнал партию дорогой, как это бывало прежде, а приехал в село, возле которого был полуэтап, уже сумерками. Обсушившись на постоялом дворе, содержавшемся пожилой толстой, с необычайной толщины белой шеей женщиной, вдовой, Нехлюдов в чистой горнице, украшенной большим количеством икон и картин, напился чаю и поспешил на этапный двор к офицеру просить разрешения свидания. На шести предшествующих этапах конвойные офицеры все, несмотря на то, что переменялись, все одинаково не допускали Нехлюдова в этапное помещение, так что он больше недели не видал Катюшу. Происходила эта строгость оттого, что ожидали проезда важного тюремного начальника. Теперь же начальник проехал, не заглянув на этапы, и Нехлюдов надеялся, что принявший утром партию конвойный офицер разрешит ему, как и прежние офицеры, свидание с арестантами.
The landlady offered Nekhludoff a trap to drive him to the halting station, situated at the farther end of the village, but Nekhludoff preferred to walk. A young labourer, a broad-shouldered young fellow of herculean dimensions, with enormous top-boots freshly blackened with strongly smelling tar, offered himself as a guide. A dense mist obscured the sky, and it was so dark that when the young fellow was three steps in advance of him Nekhludoff could not see him unless the light of some window happened to fall on the spot, but he could hear the heavy boots wading through the deep, sticky slush. After passing the open place in front of the church and the long street, with its rows of windows shining brightly in the darkness, Nekhludoff followed his guide to the outskirts of the village, where it was pitch dark. But soon here, too, rays of light, streaming through the mist from the lamps in the front of the halting station, became discernible through the darkness. The reddish spots of light grew bigger and bigger; at last the stakes of the palisade, the moving figure of the sentinel, a post painted with white and black stripes and the sentinel’s box became visible. The sentinel called his usual “Who goes there?” as they approached, and seeing they were strangers treated them with such severity that he would not allow them to wait by the palisade; but Nekhludoff’s guide was not abashed by this severity.
Хозяйка предложила Нехлюдову тарантас доехать до полуэтапа, находившегося на конце села, но Нехлюдов предпочел идти пешком. Молодой малый, широкоплечий богатырь, работник, в огромных свеже-вымазанных пахучим дегтем сапогах, взялся проводить. С неба шла мгла, и было так темно, что как только малый отделялся шага на три в тех местах, где не падал свет из окон, Нехлюдов уже не видал его, а слышал только чмоканье его сапог по липкой, глубокой грязи. Пройдя площадь с церковью и длинную улицу с ярко светящимися окнами домов, Нехлюдов вслед за проводником вышел на край села в полный мрак. Но скоро и в этом мраке завиднелись расходившиеся в тумане лучи от фонарей, горевших около этапа. Красноватые пятна огней становились всё больше и светлей; стали видны пали ограды, черная фигура движущегося часового, полосатый столб и будка. Часовой окликнул подошедших обычным: «кто идет?» и, узнав, что не свои, оказался так строг, что не хотел позволить дожидаться подле ограды. Но проводник Нехлюдова не смутился строгостью часового.
“Hallo, lad! why so fierce? You go and rouse your boss while we wait here?”
— Эка ты, паря, сердитый какой! — сказал он ему. — Ты пошуми старшого, а мы подождем.
The sentinel gave no answer, but shouted something in at the gate and stood looking at the broad-shouldered young labourer scraping the mud off Nekhludoff’s boots with a chip of wood by the light of the lamp. From behind the palisade came the hum of male and female voices. In about three minutes more something rattled, the gate opened, and a sergeant, with his cloak thrown over his shoulders, stepped out of the darkness into the lamplight. The sergeant was not as strict as the sentinel, but he was extremely inquisitive. He insisted on knowing what Nekhludoff wanted the officer for, and who he was, evidently scenting his booty and anxious not to let it escape. Nekhludoff said he had come on special business, and would show his gratitude, and would the sergeant take a note for him to the officer. The sergeant took the note, nodded, and went away. Some time after the gate rattled again, and women carrying baskets, boxes, jugs and sacks came out, loudly chattering in their peculiar Siberian dialect as they stepped over the threshold of the gate. None of them wore peasant costumes, but were dressed town fashion, wearing jackets and fur-lined cloaks. Their skirts were tucked up high, and their heads wrapped up in shawls. They examined Nekhludoff and his guide curiously by the light of the lamp. One of them showed evident pleasure at the sight of the broad-shouldered fellow, and affectionately administered to him a dose of Siberian abuse.
Часовой, не отвечая, прокричал что-то в калитку и остановился, пристально глядя на то, как широкоплечий малый в свете фонаря очищал щепкой сапоги Нехлюдова от налипшей на них грязи. За палями ограды слышен был гул голосов, мужских и женских. Минуты через три зазвенело железо, дверь калитки отворилась, и из темноты в свет фонаря вышел старшой в шинели в накидку и спросил, чтò нужно. Нехлюдов передал свою заготовленную карточку с запиской, в которой просил принять его по личному делу, и просил передать офицеру. Старшой был менее строг, чем часовой, но зато особенно любопытен. Он непременно хотел знать, зачем Нехлюдову нужно видеть офицера и кто он, очевидно чуя добычу и не желая упустить ее. Нехлюдов сказал, что есть особенное дело, и что он поблагодарит, и просил передать записку. Старшой взял записку и, кивнув головой, ушел. Несколько времени после его ухода опять зазвенела калитка, и из нее стали выходить женщины с корзинками, туесами, крынками и мешками. Звонко болтая на своем особенном сибирском наречии, шагали они через порог калитки. Все они были одеты не по-деревенски, а по-городски, в пальто и шубки; юбки были высоко подтыканы, а головы обвязаны платками. Они с любопытством оглядывали при свете фонаря Нехлюдова и его проводника. Одна же, очевидно обрадовавшись встрече с широкоплечим малым, тотчас же ласкательно обругала его сибирским ругательством.
“You demon, what are you doing here? The devil take you,” she said, addressing him.
— Ты, леший, чего тут, язви-те, делашь? — обратилась она к нему.
“I’ve been showing this traveller here the way,” answered the young fellow. “And what have you been bringing here?”
— Да вот проезжего проводил, — отвечал малый. — А ты чего носила?
“Dairy produce, and I am to bring more in the morning.”
— Молосное, на утро еще велели приходить.
The guide said something in answer that made not only the women but even the sentinel laugh, and, turning to Nekhludoff, he said:
— А ночевать не оставляли? — спросил малый. — Чоб тебе соскало, брехун! — крикнула она, смеясь. — Айда до села вместе, нас проводи. Проводник еще что-то сказал ей такое, что засмеялись не только женщины, но и часовой, и обратился к Нехлюдову.
“You’ll find your way alone? Won’t get lost, will you?”
— Что же, найдете одни? не заблудите?
“I shall find it all right.”
— Найду, найду.
“When you have passed the church it’s the second from the two-storied house. Oh, and here, take my staff,” he said, handing the stick he was carrying, and which was longer than himself, to Nekhludoff; and splashing through the mud with his enormous boots, he disappeared in the darkness, together with the women.
— Как пройдете церковь, от двухъярусного дома направо второй. Да вот вам батожок, — сказал он, отдавая Нехлюдову длинную, выше роста палку, с которой он шел, и, шлепая своими огромными сапогами, скрылся в темноте вместе с женщинами.
His voice mingling with the voices of the women was still audible through the fog, when the gate again rattled, and the sergeant appeared and asked Nekhludoff to follow him to the officer.
Его голос, перебиваемый женскими, еще слышался из тумана, когда опять зазвенела калитка, и вышел старшой, приглашая Нехлюдова за собой к офицеру.