This halting station, like all such stations along the Siberian road, was surrounded by a courtyard, fenced in with a palisade of sharp-pointed stakes, and consisted of three one-storied houses. One of them, the largest, with grated windows, was for the prisoners, another for the convoy soldiers, and the third, in which the office was, for the officers. There were lights in the windows of all the three houses, and, like all such lights, they promised, here in a specially deceptive manner, something cosy inside the walls. Lamps were burning before the porches of the houses and about five lamps more along the walls lit up the yard. The sergeant led Nekhludoff along a plank which lay across the yard up to the porch of the smallest of the houses. When he had gone up the three steps of the porch he let Nekhludoff pass before him into the ante-room, in which a small lamp was burning, and which was filled with smoky fumes. By the stove a soldier in a coarse shirt with a necktie and black trousers, and with one top-boot on, stood blowing the charcoal in a somovar, using the other boot as bellows. [The long boots worn in Russia have concertina-like sides, and when held to the chimney of the somovar can be used instead of bellows to make the charcoal inside burn up.] When he saw Nekhludoff, the soldier left the somovar and helped him off with his waterproof; then went into the inner room.
Полуэтап был расположен так же, как и все этапы и полуэтапы по сибирской дороге: во дворе, окруженном завостренными бревнами-палями, было три одноэтажных жилых дома. В одном, в самом большом, с решетчатыми окнами, помещались арестанты, в другом — конвойная команда, в третьем — офицер и канцелярия. Во всех трех домах теперь светились огни, как всегда, в особенности здесь, обманчиво обещая что-то хорошее, уютное в освещенных стенах. Перед крыльцами домов горели фонари, и еще фонарей пять горели около стен, освещая двор. Унтер-офицер подвел Нехлюдова по доске к крыльцу меньшего из домов. Поднявшись на три ступеньки, он пропустил его вперед себя в освещенную лампочкой, пропахшую угарным чадом переднюю. У печи солдат в грубой рубахе и галстуке и черных штанах, в одном сапоге с желтым голенищем, перегнувшись, раздувал самовар другим голенищем. Увидав Нехлюдова, солдат оставил самовар, снял с Нехлюдова кожан и вошел во внутреннюю горницу.
“He has come, your honour.”
— Пришел, ваше благородие.
“Well, ask him in,” came an angry voice.
— Ну, зови, — послышался сердитый голос.
“Go in at the door,” said the soldier, and went back to the somovar.
— В дверь ходите, — сказал солдат и тотчас же опять взялся за самовар.
In the next room an officer with fair moustaches and a very red face, dressed in an Austrian jacket that closely fitted his broad chest and shoulders, sat at a covered table, on which were the remains of his dinner and two bottles; there was a strong smell of tobacco and some very strong, cheap scent in the warm room. On seeing Nekhludoff the officer rose and gazed ironically and suspiciously, as it seemed, at the newcomer.
Во второй комнате, освещенной висячею лампой, за накрытым с остатками обеда и двумя бутылками столом сидел в австрийской куртке, облегавшей его широкую грудь и плечи, с большими белокурыми усами и очень красным лицом офицер. В теплой горнице, кроме табачного запаха, пахло еще очень сильно какими-то крепкими дурными духами. Увидав Нехлюдова, офицер привстал и как будто насмешливо и подозрительно уставился на вошедшего.
“What is it you want?” he asked, and, not waiting for a reply, he shouted through the open door: “Bernoff, the somovar! What are you about?”
— Что угодно? — сказал он и, не дожидаясь ответа, закричал в дверь: — Бернов! самовар, что же, будет когда?
“Coming at once.”
— Зàраз.
“You’ll get it ‘at once’ so that you’ll remember it,” shouted the officer, and his eyes flashed.
— Вот я те дам зàраз, что будешь помнить! — крикнул офицер, блеснув глазами.
“I’m coming,” shouted the soldier, and brought in the somovar. Nekhludoff waited while the soldier placed the somovar on the table. When the officer had followed the soldier out of the room with his cruel little eyes looking as if they were aiming where best to hit him, he made the tea, got the four-cornered decanter out of his travelling case and some Albert biscuits, and having placed all this on the cloth he again turned to Nekhludoff. “Well, how can I be of service to you?”
— Несу! — прокричал солдат и вошел с самоваром. Нехлюдов подождал, пока солдат установил самовар (офицер проводил его маленькими злыми глазами, как бы прицеливаясь, куда бы ударить его). Когда же самовар был поставлен, офицер заварил чай. Потом достал из погребца четвероугольный графинчик с коньяком и бисквиты Альберт. Уставив всё это на скатерть, он опять обратился к Нехлюдову. — Так чем могу служить?
“I should like to be allowed to visit a prisoner,” said Nekhludoff, without sitting down.
— Я просил бы свидания с одной арестанткой, — сказал Нехлюдов, не садясь.
“A political one? That’s forbidden by the law,” said the officer.
— Политическая? Это запрещено законом, — сказал офицер.
“The woman I mean is not a political prisoner,” said Nekhludoff.
— Женщина эта не политическая, — сказал Нехлюдов.
“Yes. But pray take a scat,” said the officer. Nekhludoff sat down.
— Да прошу покорно садиться, — сказал офицер. Нехлюдов сел.
“She is not a political one, but at my request she has been allowed by the higher authorities to join the political prisoners--”
— Она не политическая, — повторил он, — но по моей просьбе ей разрешено высшим начальством следовать с политическими...
“Oh, yes, I know,” interrupted the other; “a little dark one? Well, yes, that can be managed. Won’t you smoke?” He moved a box of cigarettes towards Nekhludoff, and, having carefully poured out two tumblers of tea, he passed one to Nekhludoff. “If you please,” he said.
— А, знаю, — перебил офицер.— Маленькая, черненькая? Что ж, это можно. Курить прикажете? Он подвинул Нехлюдову коробку с папиросами и, аккуратно налив два стакана чаю, подвинул один из них Нехлюдову. — Прошу, — сказал он,
“Thank you; I should like to see--”
— Благодарю вас, я бы желал видеться...
“The night is long. You’ll have plenty of time. I shall order her to be sent out to you.”
— Ночь велика. Успеете. Я вам велю ее вызвать.
“But could I not see her where she is? Why need she be sent for?” Nekhludoff said.
— А нельзя ли, не вызывая ее, допустить меня в помещение? — сказал Нехлюдов.
“In to the political prisoners? It is against the law.”
— К политическим? Не по закону.
“I have been allowed to go in several times. If there is any danger of my passing anything in to them I could do it through her just as well.”
— Меня несколько раз пускали. Ведь если бояться, что я передам что-либо, то я через нее мог бы передать.
“Oh, no; she would be searched,” said the officer, and laughed in an unpleasant manner.
— Ну, нет, ее обыщут, — сказал офицер и засмеялся неприятным смехом.
“Well, why not search me?”
— Ну, так меня обыщите.
“All right; we’ll manage without that,” said the officer, opening the decanter, and holding it out towards Nekhludoff’s tumbler of tea. “May I? No? Well, just as you like. When you are living here in Siberia you are too glad to meet an educated person. Our work, as you know, is the saddest, and when one is used to better things it is very hard. The idea they have of us is that convoy officers are coarse, uneducated men, and no one seems to remember that we may have been born for a very different position.”
— Ну, и без этого обойдемся, — сказал офицер, поднося откупоренный графинчик к стакану Нехлюдова. — Позволите? Ну, как угодно. Живешь в этой Сибири, так человеку образованному рад-радешенек. Ведь наша служба, сами знаете, самая печальная. А когда человек к другому привык, так и тяжело. Ведь про нашего брата такое понятие, что конвойный офицер — значит грубый человек, необразованный, а того не думают, что человек может быть совсем для другого рожден.
This officer’s red face, his scents, his rings, and especially his unpleasant laughter disgusted Nekhludoff very much, but to-day, as during the whole of his journey, he was in that serious, attentive state which did not allow him to behave slightingly or disdainfully towards any man, but made him feel the necessity of speaking to every one “entirely,” as he expressed to himself, this relation to men. When he had heard the officer and understood his state of mind, he said in a serious manner:
Красное лицо этого офицера, его духи, перстень и в особенности неприятный смех были очень противны Нехлюдову, но он и нынче, как и во всё время своего путешествия, находился в том серьезном и внимательном расположении духа, в котором он не позволял себе легкомысленно и презрительно обращаться с каким бы то ни было человеком и считал необходимым с каждым человеком говорить «во-всю», как он сам с собой определял это отношение. Выслушав офицера и поняв его душевное состояние в том смысле, что он тяготится участием в мучительстве подвластных ему людей, он серьезно сказал:
“I think that in your position, too, some comfort could be found in helping the suffering people,” he said.
— Я думаю, что в вашей же должности можно найти утешение в том, чтобы облегчать страдания людей, — сказал он.
“What are their sufferings? You don’t know what these people are.”
— Какие их страдания? — Ведь это народ такой.
“They are not special people,” said Nekhludoff; “they are just such people as others, and some of them are quite innocent.”
— Какой же особенный народ? — сказал Нехлюдов. — Такой же, как все. А есть и невинные.
“Of course, there are all sorts among them, and naturally one pities them. Others won’t let anything off, but I try to lighten their condition where I can. It’s better that I should suffer, but not they. Others keep to the law in every detail, even as far as to shoot, but I show pity. May I?--Take another,” he said, and poured out another tumbler of tea for Nekhludoff. “And who is she, this woman that you want to see?” he asked.
— Разумеется, есть всякие. Разумеется, жалеешь. Другие ничего не спускают, а я, где могу, стараюсь облегчить. Пускай лучше я пострадаю, да не они. Другие, как чуть что, сейчас по закону, а то — стрелять, а я жалею. — Прикажете? Выкушайте, — сказал он, наливая еще чаю. Она кто, собственно, — женщина, какую видеть желаете? — спросил он.
“It is an unfortunate woman who got into a brothel, and was there falsely accused of poisoning, and she is a very good woman,” Nekhludoff answered.
— Это несчастная женщина, которая попала в дом терпимости, и там ее неправильно обвинили в отравлении, а она очень хорошая женщина, — сказал Нехлюдов.
The officer shook his head. “Yes, it does happen. I can tell you about a certain Emma who lived in Kasan. She was a Hungarian by birth, but she had quite Persian eyes,” he continued, unable to restrain a smile at the recollection; “there was so much chic about her that a countess--”
Офицер покачал головой. — Да, бывает. В Казани, я вам доложу, была одна, — Эммой звали. Родом венгерка, а глаза настоящие персидские, — продолжал он, не в силах сдержать улыбку при этом воспоминании.— Шику было столько, что хоть графине...
Nekhludoff interrupted the officer and returned to the former topic of conversation.
Нехлюдов перебил офицера и вернулся к прежнему разговору.
“I think that you could lighten the condition of the people while they are in your charge. And in acting that way I am sure you would find great joy!” said Nekhludoff, trying to pronounce as distinctly as possible, as he might if talking to a foreigner or a child.
— Я думаю, что вы можете облегчить положение таких людей, пока они в вашей власти. И, поступая так, я уверен, что вы нашли бы большую радость, — говорил Нехлюдов, стараясь произносить как можно внятнее, так, как говорят с иностранцами или детьми.
The officer looked at Nekhludoff impatiently, waiting for him to stop so as to continue the tale about the Hungarian with Persian eyes, who evidently presented herself very vividly to his imagination and quite absorbed his attention.
Офицер смотрел на Нехлюдова блестящими глазами и, очевидно, ждал с нетерпением, когда он кончит, чтобы продолжать рассказ про венгерку с персидскими глазами, которая, очевидно, живо представлялась его воображению и поглощала всё его внимание.
“Yes, of course, this is all quite true,” he said, “and I do pity them; but I should like to tell you about Emma. What do you think she did--?”
— Да, это так, положим, верно, — сказал он. — Я и жалею их. Только я хотел вам про эту Эмму рассказать. Так она что делала...
“It does not interest me,” said Nekhludoff, “and I will tell you straight, that though I was myself very different at one time, I now hate that kind of relation to women.”
— Я не интересуюсь этим, — сказал Нехлюдов, — и прямо скажу вам, что хотя я и сам был прежде другой, но теперь ненавижу такое отношение к женщинам.
The officer gave Nekhludoff a frightened look.
Офицер испуганно посмотрел на Нехлюдова.
“Won’t you take some more tea?” he said.
— А еще чайку не угодно? — сказал он.
“No, thank you.”
— Нет, благодарю.
“Bernoff!” the officer called, “take the gentleman to Vakouloff. Tell him to let him into the separate political room. He may remain there till the inspection.”
— Бернов! — крикнул офицер, — проводи их к Вакулову, скажи пропустить в отдельную камеру к политическим; могут там побыть до поверки.