Expecting to have a private talk with Katusha, as usual, after tea, Nekhludoff sat by the side of Kryltzoff, conversing with him. Among other things he told him the story of Makar’s crime and about his request to him. Kryltzoff listened attentively, gazing at Nekhludoff with glistening eyes.
Рассчитывая поговорить отдельно с Катюшей, как он делал это обыкновенно после общего чая и ужина, Нехлюдов сидел подле Крыльцова, беседуя с ним. Между прочим, он рассказал ему про то обращение к нему Макара и про историю его преступления. Крыльцов слушал внимательно, остановив блестящий взгляд на лице Нехлюдова.
“Yes,” said Kryltzoff suddenly, “I often think that here we are going side by side with them, and who are they? The same for whose sake we are going, and yet we not only do not know them, but do not even wish to know them. And they, even worse than that, they hate us and look upon us as enemies. This is terrible.”
— Да, — сказал он вдруг. — Меня часто занимает мысль, что вот мы идем вместе, рядом с ними, — с кем с «ними»? С теми самыми людьми, за которых мы и идем. А между тем мы не только не знаем, но и не хотим знать их. А они, хуже этого, ненавидят нас и считают своими врагами. Вот это ужасно.
“There is nothing terrible about it,” broke in Novodvoroff. “The masses always worship power only. The government is in power, and they worship it and hate us. To-morrow we shall have the power, and they will worship us,” he said with his grating voice. At that moment a volley of abuse and the rattle of chains sounded from behind the wall, something was heard thumping against it and screaming and shrieking, some one was being beaten, and some one was calling out, “Murder! help!”
— Ничего нет ужасного, — сказал Новодворов, прислушивавшийся к разговору. — Массы всегда обожают только власть, — сказал он своим трещащим голосом. — Правительство властвует — они обожают его и ненавидят нас; завтра мы будем во власти — они будут обожать нас... В это время из-за стены послышался взрыв брани, толкотня ударяющихся в стену, звон цепей, визг и крики. Кого-то били, кто-то кричал: «караул!»
“Hear them, the beasts! What intercourse can there be between us and such as them?” quietly remarked Novodvoroff.
— Вон они звери! Какое же может быть общение между нами и ими? — спокойно сказал Новодворов.
“You call them beasts, and Nekhludoff was just telling me about such an action!” irritably retorted Kryltzoff, and went on to say how Makar was risking his life to save a fellow-villager. “That is not the action of a beast, it is heroism.”
— Ты говоришь — звери. А вот сейчас Нехлюдов рассказывал о таком поступке, — раздражительно сказал Крыльцов, и он рассказал про то, как Макар рискует жизнью, спасая земляка. — Это-то уже не зверство, а подвиг.
“Sentimentality!” Novodvoroff ejaculated ironically; “it is difficult for us to understand the emotions of these people and the motives on which they act. You see generosity in the act, and it may be simply jealousy of that other criminal.”
— Сентиментальность! — иронически сказал Новодворов. — Нам трудно понять эмоции этих людей и мотивы их поступков. Ты видишь тут великодушие, а тут, может быть, зависть к тому каторжнику.
“How is it that you never wish to see anything good in another?” Mary Pavlovna said suddenly, flaring up.
— Как это ты не хочешь в другом видеть ничего хорошего, — вдруг разгорячившись, сказала Марья Павловна (она была на «ты» со всеми).
“How can one see what does not exist!”
— Нельзя видеть, чего нет.
“How does it not exist, when a man risks dying a terrible death?”
— Как нет, когда человек рискует ужасной смертью?
“I think,” said Novodvoroff, “that if we mean to do our work, the first condition is that” (here Kondratieff put down the book he was reading by the lamplight and began to listen attentively to his master’s words) “we should not give way to fancy, but look at things as they are. We should do all in our power for the masses, and expect nothing in return. The masses can only be the object of our activity, but cannot be our fellow-workers as long as they remain in that state of inertia they are in at present,” he went on, as if delivering a lecture. “Therefore, to expect help from them before the process of development--that process which we are preparing them for--has taken place is an illusion.”
— Я думаю, — сказал Новодворов, — что если мы хотим делать свое дело, то первое для этого условие (Кондратьев оставил книгу, которую он читал у лампы, и внимательно стал слушать своего учителя) то, чтобы не фантазировать, а смотреть на вещи как они есть. Делать всё для масс народа, а не ждать ничего от них; массы составляют объект нашей деятельности, но не могут быть нашими сотрудниками до тех пор, пока они инертны, как теперь, — начал он, как будто читал лекцию. — И потому совершенно иллюзорно ожидать от них помощи до тех пор, пока не произошел процесс развития, тот процесс развития, к которому мы приготавливаем их.
“What process of development?” Kryltzoff began, flushing all over. “We say that we are against arbitrary rule and despotism, and is this not the most awful despotism?”
— Какой процесс развития, — раскрасневшись, заговорил Крыльцов. — Мы говорим, что мы против произвола и деспотизма, а разве это не самый ужасный деспотизм?
“No despotism whatever,” quietly rejoined Novodvoroff. “I am only saying that I know the path that the people must travel, and can show them that path.”
— Нет никакого деспотизма, — спокойно отвечал Новодворов. — Я только говорю, что знаю тот путь, по которому должен итти народ, и могу указывать этот путь.
“But how can you be sure that the path you show is the true path? Is this not the same kind of despotism that lay at the bottom of the Inquisition, all persecutions, and the great revolution? They, too, knew the one true way, by means of their science.”
— Но почему ты уверен, что путь, который ты указываешь, истинный? Разве это не деспотизм, из которого вытекали инквизиции и казни большой революции? Они тоже знали по науке единый истинный путь.
“Their having erred is no proof of my going to err; besides, there is a great difference between the ravings of idealogues and the facts based on sound, economic science.” Novodvoroff’s voice filled the room; he alone was speaking, all the rest were silent.
— То, что они заблуждались, не доказывает того, чтобы я заблуждался. И потом, большая разница между бреднями идеологов и данными положительной экономической науки. Голос Новодворова наполнял всю камеру. Он один говорил, а все молчали.
“They are always disputing,” Mary Pavlovna said, when there was a moment’s silence.
— Всегда спорят, — сказала Марья Павловна, когда он на минуту затих.
“And you yourself, what do you think about it?” Nekhludoff asked her.
— А вы сами-то как об этом думаете? — спросил Нехлюдов Марью Павловну.
“I think Kryltzoff is right when he says we should not force our views on the people.”
— Думаю, что Анатолий прав, что нельзя навязывать народу наши взгляды.
“And you, Katusha?” asked Nekhludoff with a smile, waiting anxiously for her answer, fearing she would say something awkward.
— Ну, а вы, Катюша? — улыбаясь, спросил Нехлюдов, с робостью о том, что она скажет что-нибудь не то, ожидая ее ответа.
“I think the common people are wronged,” she said, and blushed scarlet. “I think they are dreadfully wronged.” “That’s right, Maslova, quite right,” cried Nabatoff. “They are terribly wronged, the people, and they must not be wronged, and therein lies the whole of our task.”
— Я думаю, обижен простой народ, — сказала она, вся вспыхнув, — очень уж обижен простой народ. — Верно, Михайловна, верно, — крикнул Набатов, — дюже обижен народ. Надо, чтобы не обижали его. В этом всё наше дело.
“A curious idea of the object of revolution,” Novodvoroff remarked crossly, and began to smoke.
— Странное представление о задачах революции, — сказал Новодворов и молча сердито стал курить.
“I cannot talk to him,” said Kryltzoff in a whisper, and was silent.
— Не могу с ним говорить, — шопотом сказал Крыльцов и замолчал.
“And it is much better not to talk,” Nekhludoff said.
— И гораздо лучше не говорить, — сказал Нехлюдов.