Although Novodvoroff was highly esteemed of all the revolutionists, though he was very learned, and considered very wise, Nekhludoff reckoned him among those of the revolutionists who, being below the average moral level, were very far below it. His inner life was of a nature directly opposite to that of Simonson’s. Simonson was one of those people (of an essentially masculine type) whose actions follow the dictates of their reason, and are determined by it. Novodvoroff belonged, on the contrary, to the class of people of a feminine type, whose reason is directed partly towards the attainment of aims set by their feelings, partly to the justification of acts suggested by their feelings. The whole of Novodvoroff’s revolutionary activity, though he could explain it very eloquently and very convincingly, appeared to Nekhludoff to be founded on nothing but ambition and the desire for supremacy. At first his capacity for assimilating the thoughts of others, and of expressing them correctly, had given him a position of supremacy among pupils and teachers in the gymnasium and the university, where qualities such as his are highly prized, and he was satisfied. When he had finished his studies and received his diploma he suddenly altered his views, and from a modern liberal he turned into a rabid Narodovoletz, in order (so Kryltzoff, who did not like him, said) to gain supremacy in another sphere. As he was devoid of those moral and aesthetic qualities which call forth doubts and hesitation, he very soon acquired a position in the revolutionary world which satisfied him--that of the leader of a party. Having once chosen a direction, he never doubted or hesitated, and was therefore certain that he never made a mistake. Everything seemed quite simple, clear and certain. And the narrowness and one-sidedness of his views did make everything seem simple and clear. One only had to be logical, as he said. His self-assurance was so great that it either repelled people or made them submit to him. As he carried on his work among very young people, his boundless self-assurance led them to believe him very profound and wise; the majority did submit to him, and he had a great success in revolutionary circles. His activity was directed to the preparation of a rising in which he was to usurp the power and call together a council. A programme, composed by him, should be proposed before the council, and he felt sure that this programme of his solved every problem, and that it would be impossible not to carry it out.
Несмотря на то, что Новодворов был очень уважаем всеми революционерами, несмотря на то, что он был очень учен и считался очень умным, Нехлюдов причислял его к тем революционерам, которые, будучи по нравственным своим качествам ниже среднего уровня, были гораздо ниже его. Умственные силы этого человека — его числитель — были большие; но мнение его о себе — его знаменатель — было несоизмеримо огромное и давно уже переросло его умственные силы. Это был человек совершенно противоположного склона духовной жизни, чем Симонсон. Симонсон был один из тех людей, преимущественно мужского склада, у которых поступки вытекают из деятельности мысли и определяются ею. Новодворов же принадлежал к разряду людей преимущественно женского склада, у которых деятельность мысли направлена отчасти на достижение целей, поставленных чувством, отчасти же на оправдание поступков, вызванных чувством. Вся революционная деятельность Новодворова, несмотря на то, что он умел красноречиво объяснять ее очень убедительными доводами, представлялась Нехлюдову основанной только на тщеславии, желании первенствовать перед людьми. Сначала, благодаря своей способности усваивать чужие мысли и точно передавать их, он в период учения, в среде учащих и учащихся, где эта способность высоко ценится (гимназия, университет, магистерство), имел первенство, и он был удовлетворен. Но когда он получил диплом и перестал учиться, и первенство это прекратилось, он вдруг, как это рассказывал Нехлюдову Крыльцов, не любивший Новодворова, для того, чтобы получить первенство в новой сфере, совершенно переменил свои взгляды и из постепеновца-либерала сделался красным, народовольцем. Благодаря отсутствию в его характере свойств нравственных и эстетических, которые вызывают сомнения и колебания, он очень скоро занял в революционном мире удовлетворявшее его самолюбие положение руководителя партии. Раз избрав направление, он уже никогда не сомневался и не колебался и потому был уверен, что никогда не ошибался. Всё ему казалось необыкновенно просто, ясно, несомненно. И при узости и односторонности его взгляда всё действительно было очень просто и ясно, и нужно было только, как он говорил, быть логичным. Самоуверенность его была так велика, что она могла только отталкивать от себя людей или подчинять себе. А так как деятельность его происходила среди очень молодых людей, принимавших его безграничную самоуверенность за глубокомыслие и мудрость, то большинство подчинялось ему, и он имел большой успех в революционных кругах. Деятельность его состояла в подготовлении к восстанию, в котором он должен был захватить власть и созвать собор. На соборе же должна была быть предложена составленная им программа. И он был вполне уверен, что программа эта исчерпывала все вопросы, и нельзя было не исполнить ее.
His comrades respected but did not love him. He did not love any one, looked upon all men of note as upon rivals, and would have willingly treated them as old male monkeys treat young ones if he could have done it. He would have torn all mental power, every capacity, from other men, so that they should not interfere with the display of his talents. He behaved well only to those who bowed before him. Now, on the journey he behaved well to Kondratieff, who was influenced by his propaganda; to Vera Doukhova and pretty little Grabetz, who were both in love with him. Although in principle he was in favour of the woman’s movement, yet in the depth of his soul he considered all women stupid and insignificant except those whom he was sentimentally in love with (as he was now in love with Grabetz), and such women he considered to be exceptions, whose merits he alone was capable of discerning.
Товарищи уважали его за его смелость и решительность, но не любили. Он же никого не любил и ко всем выдающимся людям относился как к соперникам и охотно поступил бы с ними, как старые самцы-обезьяны поступают с молодыми, если бы мог. Он вырвал бы весь ум, все способности у других людей, только бы они не мешали проявлению его способностей. Он относился хорошо только к людям, преклонявшимся перед ним. Так он относился теперь, на пути, к опропагандированному им рабочему Кондратьеву, к Вере Ефремовне и к хорошенькой Грабец, которые обе были влюблены в него. Хотя он принципиально и был за женский вопрос, но в глубине души считал всех женщин глупыми и ничтожными, за исключением тех, в которых часто бывал сентиментально влюблен так, как теперь был влюблен в Грабец, и тогда считал их необычайными женщинами, достоинства которых умел заметить только он.
The question of the relations of the sexes he also looked upon as thoroughly solved by accepting free union. He had one nominal and one real wife, from both of whom he was separated, having come to the conclusion that there was no real love between them, and now he thought of entering on a free union with Grabetz. He despised Nekhludoff for “playing the fool,” as Novodvoroff termed it, with Maslova, but especially for the freedom Nekhludoff took of considering the defects of the existing system and the methods of correcting those defects in a manner which was not only not exactly the same as Novodvoroff’s, but was Nekhludoff’s own--a prince’s, that is, a fool’s manner. Nekhludoff felt this relation of Novodvoroff’s towards him, and knew to his sorrow that in spite of the state of good will in which he found himself on this journey he could not help paying this man in his own coin, and could not stifle the strong antipathy he felt for him.
Вопрос об отношениях полов казался ему, как и все вопросы, очень простым и ясным и вполне разрешенным признанием свободной любви. У него была одна жена фиктивная, другая настоящая, с которой он разошелся, убедившись, что между ними нет истинной любви, и теперь намеревался вступить в новый свободный брак с Грабец. Нехлюдова он презирал за то, что он «кривляется», как он говорил, с Масловой, и в особенности за то, что он позволяет себе думать о недостатках существующего устройства и средствах исправления его не только не слово в слово так же, как думал он, Новодворов, но даже как-то по-своему, по-княжески, т. е. по-дурацки. Нехлюдов знал это отношение к себе Новодворова и, к огорчению своему, чувствовал, что, несмотря на то благодушное настроение, в котором он находился во время путешествия, платит ему тою же монетою и никак не может побороть сильнейшей антипатии к этому человеку.