When, following Katusha, Nekhludoff returned to the men’s room, he found every one there in agitation. Nabatoff, who went about all over the place, and who got to know everybody, and noticed everything, had just brought news which staggered them all. The news was that he had discovered a note on a wall, written by the revolutionist Petlin, who had been sentenced to hard labour, and who, every one thought, had long since reached the Kara; and now it turned out that he had passed this way quite recently, the only political prisoner among criminal convicts.
Когда Нехлюдов вернулся вслед за Катюшей в мужскую камеру, там все были в волнении. Набатов, везде ходивший, со всеми входивший в сношения, всё наблюдавший, принес поразившее всех известие. Известие состояло в том, что он на стене нашел записку, написанную революционером Петлиным, приговоренным к каторжным работам. Все полагали, что Петлин уже давно на Каре, и вдруг оказывалось, что он только недавно прошел по этому же пути один с уголовными.
“On the 17th of August,” so ran the note, “I was sent off alone with the criminals. Neveroff was with me, but hanged himself in the lunatic asylum in Kasan. I am well and in good spirits and hope for the best.” All were discussing Petlin’s position and the possible reasons of Neveroff’s suicide. Only Kryltzoff sat silent and preoccupied, his glistening eyes gazing fixedly in front of him.
17-го августа, — значилось в записке, — я отправлен один с уголовными. Неверов был со мной и повесился в Казани, в сумасшедшем доме. Я здоров и бодр и надеюсь на всё хорошее. Все обсуживали положение Петлина и причины самоубийства Неверова. Крыльцов же с сосредоточенным видом молчал, глядя перед собой остановившимися блестящими глазами.
“My husband told me that Neveroff had a vision while still in the Petropavlovski prison,” said Rintzeva.
— Мне муж говорил, что Неверов видел привиденья еще в Петропавловке, — сказала Ранцева.
“Yes, he was a poet, a dreamer; this sort of people cannot stand solitary confinement,” said Novodvoroff. “Now, I never gave my imagination vent when in solitary confinement, but arranged my days most systematically, and in this way always bore it very well.”
— Да, поэт, фантазер, такие люди не выдерживают одиночки, — сказал Новодворов. — Я вот, когда попадал в одиночку, не позволял воображению работать, а самым систематическим образом распределял свое время. От этого всегда и переносил хорошо.
“What is there unbearable about it? Why, I used to be glad when they locked me up,” said Nabatoff cheerfully, wishing to dispel the general depression. “A fellow’s afraid of everything; of being arrested himself and entangling others, and of spoiling the whole business, and then he gets locked up, and all responsibility is at an end, and he can rest; he can just sit and smoke.”
— Чего не переносить? Я так часто просто рад бывал, когда посадят, — сказал Набатов бодрым голосом, очевидно желая разогнать мрачное настроение. — То всего боишься: и что сам попадешься, и других запутаешь, и дело испортишь, а как посадят — конец ответственности, отдохнуть можно. Сиди себе да покуривай.
“You knew him well?” asked Mary Pavlovna, glancing anxiously at the altered, haggard expression of Kryltzoff’s face.
— Ты его близко знал? — спросила Марья Павловна, беспокойно взглядывая на вдруг изменившееся, осунувшееся лицо Крыльцова.
“Neveroff a dreamer?” Kryltzoff suddenly began, panting for breath as if he had been shouting or singing for a long time. “Neveroff was a man ‘such as the earth bears few of,’ as our doorkeeper used to express it. Yes, he had a nature like crystal, you could see him right through; he could not lie, he could not dissemble; not simply thin skinned, but with all his nerves laid bare, as if he were flayed. Yes, his was a complicated, rich nature, not such a-- But where is the use of talking?” he added, with a vicious frown. “Shall we first educate the people and then change the forms of life, or first change the forms and then struggle, using peaceful propaganda or terrorism? So we go on disputing while they kill; they do not dispute--they know their business; they don’t care whether dozens, hundreds of men perish--and what men! No; that the best should perish is just what they want. Yes, Herzen said that when the Decembrists were withdrawn from circulation the average level of our society sank. I should think so, indeed. Then Herzen himself and his fellows were withdrawn; now is the turn of the Neveroffs.”
— Неверов фантазер? — заговорил вдруг Крыльцов, задыхаясь, точно он долго кричал или пел. — Неверов — это был такой человек, которых, как наш швейцар говорил, мало земля родит... Да... это был весь хрустальный человек, всего насквозь видно. Да... он не то что солгать — не мог притворяться. Не то что тонкокожий, он точно весь был ободранный, и все нервы наружу. Да... сложная, богатая натура, не такая... Ну, да что говорить!... — Он помолчал. — Мы спорим, что лучше, — злобно хмурясь, сказал он, — прежде образовать народ, а потом изменить формы жизни, или прежде изменить формы жизни, и потом — как бороться: мирной пропагандой, террором? Спорим, да. А они не спорят, они знают свое дело, им совершенно всё равно, погибнут, не погибнут десятки-сотни людей, да каких людей! Напротив, им именно нужно, чтобы погибли лучшие. Да, Герцен говорил, что, когда декабристов вынули из обращения, понизили общий уровень. Еще бы не понизили! Потом вынули из обращения самого Герцена и его сверстников. Теперь Неверовых...
“They can’t all be got rid off,” said Nabatoff, in his cheerful tones. “There will always be left enough to continue the breed. No, there won’t, if we show any pity to them there,” Nabatoff said, raising his voice; and not letting himself be interrupted, “Give me a cigarette.”
— Всех не уничтожат, — своим бодрым голосом сказал Набатов. — Всё на развод останутся. — Нет, не останутся, коли мы будем жалеть их, — возвышая голос и не давая перебить себя, сказал Крыльцов. — Дай мне папироску.
“Oh, Anatole, it is not good for you,” said Mary Pavlovna. “Please do not smoke.”
— Да ведь не хорошо тебе, Анатолий, — сказала Марья Павловна, — пожалуйста не кури.
“Oh, leave me alone,” he said angrily, and lit a cigarette, but at once began to cough and to retch, as if he were going to be sick. Having cleared his throat though, he went on: “What we have been doing is not the thing at all. Not to argue, but for all to unite--to destroy them--that’s it.”
— Ах, оставь, — сердито сказал он и закурил, но тотчас же закашлялся; его стало тянуть как бы на рвоту. Отплевавшись, он продолжал: — Не то мы делали, нет, не то. Не рассуждать, а всем сплотиться... и уничтожать их. Да.
“But they are also human beings,” said Nekhludoff.
— Да ведь они тоже люди, — сказал Нехлюдов.
“No, they are not human, they who can do what they are doing--No--There, now, I heard that some kind of bombs and balloons have been invented. Well, one ought to go up in such a balloon and sprinkle bombs down on them as if they were bugs, until they are all exterminated--Yes. Because--” he was going to continue, but, flushing all over, he began coughing worse than before, and a stream of blood rushed from his mouth.
— Нет, это не люди, — те, которые могут делать то, что они делают... Нет, вот, говорят, бомбы выдумали и баллоны. Да, подняться на баллоне и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся... Да. Потому что... — начал было он, но, весь красный, вдруг еще сильнее закашлялся, и кровь хлынула у него изо рта.
Nabatoff ran to get ice. Mary Pavlovna brought valerian drops and offered them to him, but he, breathing quickly and heavily, pushed her away with his thin, white hand, and kept his eyes closed. When the ice and cold water had eased Kryltzoff a little, and he had been put to bed, Nekhludoff, having said good-night to everybody, went out with the sergeant, who had been waiting for him some time.
Набатов побежал за снегом. Марья Павловна достала валерьяновые капли и предлагала ему, но он, закрыв глаза, отталкивал ее белой похудевшей рукой и тяжело и часто дышал. Когда снег и холодная вода немного успокоили его, и его уложили на ночь, Нехлюдов простился со всеми и вместе с унтер-офицером, пришедшим за ним и уже давно дожидавшимся его, пошел к выходу.
The criminals were now quiet, and most of them were asleep. Though the people were lying on and under the bed shelves and in the space between, they could not all be placed inside the rooms, and some of them lay in the passage with their sacks under their heads and covered with their cloaks. The moans and sleepy voices came through the open doors and sounded through the passage. Everywhere lay compact heaps of human beings covered with prison cloaks. Only a few men who were sitting in the bachelors’ room by the light of a candle end, which they put out when they noticed the sergeant, were awake, and an old man who sat naked under the lamp in the passage picking the vermin off his shirt. The foul air in the political prisoners’ rooms seemed pure compared to the stinking closeness here. The smoking lamp shone dimly as through a mist, and it was difficult to breathe. Stepping along the passage, one had to look carefully for an empty space, and having put down one foot had to find place for the other. Three persons, who had evidently found no room even in the passage, lay in the anteroom, close to the stinking and leaking tub. One of these was an old idiot, whom Nekhludoff had often seen marching with the gang; another was a boy about twelve; he lay between the two other convicts, with his head on the leg of one of them.
Уголовные теперь затихли, и большинство спало. Несмотря на то, что люди в камерах лежали и на нарах, и под нарами и в проходах, они все не могли поместиться, и часть их лежала на полу в коридоре, положив головы на мешки и укрываясь сырыми халатами. Из дверей камер и в коридоре слышались храп, стоны и сонный говор. Везде виднелись сплошные кучки человеческих фигур, укрытых халатами. Не спали только в холостой уголовной несколько человек, сидевших в углу около огарка, который они потушили, увидав солдата, и еще в коридоре, под лампой, старик; он сидел голый и обирал насекомых с рубахи. Зараженный воздух помещения политических казался чистым в сравнении с вонючей духотой, которая была здесь. Коптящая лампа, казалось, виднелась как бы сквозь туман, и дышать было трудно. Для того, чтобы пройти по коридору, не наступив или не зацепив ногою кого-нибудь из спящих, надо было высматривать вперед пустое место и, поставив на него ногу, отыскивать место для следующего [шага]. Три человека, очевидно не нашедшие места и в коридоре, расположились в сенях, под самой вонючей и текущей по швам кадкой-парашей. Один из этих людей был дурачок-старик, которого Нехлюдов часто видал на переходах. Другой был мальчик лет десяти; он лежал между двумя арестантами и, подложив руку под щеку, спал на ноге одного из них.
When he had passed out of the gate Nekhludoff took a deep breath and long continued to breathe in deep draughts of frosty air.
Выйдя из ворот, Нехлюдов остановился и, во все легкие растягивая грудь, долго усиленно дышал морозным воздухом.