It had cleared up and was starlight. Except in a few places the mud was frozen hard when Nekhludoff returned to his inn and knocked at one of its dark windows. The broad-shouldered labourer came barefooted to open the door for him and let him in. Through a door on the right, leading to the back premises, came the loud snoring of the carters, who slept there, and the sound of many horses chewing oats came from the yard. The front room, where a red lamp was burning in front of the icons, smelt of wormwood and perspiration, and some one with mighty lungs was snoring behind a partition. Nekhludoff undressed, put his leather travelling pillow on the oilcloth sofa, spread out his rug and lay down, thinking over all he had seen and heard that day; the boy sleeping on the liquid that oozed from the stinking tub, with his head on the convict’s leg, seemed more dreadful than all else.
На дворе вызвездило Вернувшись по закованной, только еще кое-где просовывающейся грязи на свой постоялый двор, Нехлюдов постучал в темное окно, и широкоплечий работник босиком отворил ему дверь и впустил в сени. Из сеней направо слышался громкий храп извозчиков в черной избе; впереди за дверью, на дворе, слышалось жеванье овса большого количества лошадей. Налево вела дверь в чистую горницу. В чистой горнице пахло полынью и потом, и слышался из-за перегородки равномерный прихлебывающий храп чьих-то могучих легких, и горела в красном стекле лампадка перед иконами. Нехлюдов paзделся, постелил на клеенчатый диван плед, свою кожаную подушку и лег, перебирая в своем воображении всё, что он видел и слышал зa нынешний день. Из всего того, что видел нынче Нехлюдов, самым ужасным ему показался мальчик, спавший на жиже, вытекавшей из парахи, положив голову на ногу арестанта.
Unexpected and important as his conversation with Simonson and Katusha that evening had been, he did not dwell on it; his situation in relation to that subject was so complicated and indefinite that he drove the thought from his mind. But the picture of those unfortunate beings, inhaling the noisome air, and lying in the liquid oozing out of the stinking tub, especially that of the boy, with his innocent face asleep on the leg of a criminal, came all the more vividly to his mind, and he could not get it out of his head.
Несмотря на неожиданность и важность разговора нынче вечером с Симонсоном и Катюшей, он не останавливался на этом событии: отношение его к этому было слишком сложно и вместе с тем неопределенно, и поэтому он отгонял от себя мысль об этом. Но тем живее вспоминал он зрелище этих несчастных, задыхающихся в удушливом воздухе и валявшихся на жидкости, вытекавшей из вонючей кадки, и в особенности этого мальчика с невинным лицом, спавшего на ноге каторжного, который не выходил у него из головы.
To know that somewhere far away there are men who torture other men by inflicting all sorts of humiliations and inhuman degradation and sufferings on them, or for three months incessantly to look on while men were inflicting these humiliations and sufferings on other men is a very different thing. And Nekhludoff felt it. More than once during these three months he asked himself, “Am I mad because I see what others do not, or are they mad that do these things that I see?” Yet they (and there were many of them) did what seemed so astonishing and terrible to him with such quiet assurance that what they were doing was necessary and was important and useful work that it was hard to believe they were mad; nor could he, conscious of the clearness of his thoughts, believe he was mad; and all this kept him continually in a state of perplexity.
Знать, что где-то далеко одни люди мучают других, подвергая их всякого рода развращению, бесчеловечным унижениям и страданиям, или в продолжение трех месяцев видеть беспрестанно это развращение и мучительство одних людей другими — это совсем другое. И Нехлюдов испытывал это. Он не раз в продолжение этих трех месяцев спрашивал себя: «я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?» Но люди (и их было так много) производили то, что его так удивляло и ужасало, с такой спокойной уверенностью в том, что это не только так надо, но что то, чтò они делают, очень важное и полезное дело, — что трудно было признать всех этих людей сумасшедшими; себя же сумасшедшим он не мог признать, потому что сознавал ясность своей мысли. И потому постоянно находился в недоумении.
This is how the things he saw during these three months impressed Nekhludoff: From among the people who were free, those were chosen, by means of trials and the administration, who were the most nervous, the most hot tempered, the most excitable, the most gifted, and the strongest, but the least careful and cunning. These people, not a wit more dangerous than many of those who remained free, were first locked in prisons, transported to Siberia, where they were provided for and kept months and years in perfect idleness, and away from nature, their families, and useful work--that is, away from the conditions necessary for a natural and moral life. This firstly. Secondly, these people were subjected to all sorts of unnecessary indignity in these different Places--chains, shaved heads, shameful clothing--that is, they were deprived of the chief motives that induce the weak to live good lives, the regard for public opinion, the sense of shame and the consciousness of human dignity. Thirdly, they were continually exposed to dangers, such as the epidemics so frequent in places of confinement, exhaustion, flogging, not to mention accidents, such as sunstrokes, drowning or conflagrations, when the instinct of self-preservation makes even the kindest, most moral men commit cruel actions, and excuse such actions when committed by others. Fourthly, these people were forced to associate with others who were particularly depraved by life, and especially by these very institutions--rakes, murderers and villains--who act on those who are not yet corrupted by the measures inflicted on them as leaven acts on dough. And, fifthly, the fact that all sorts of violence, cruelty, inhumanity, are not only tolerated, but even permitted by the government, when it suits its purposes, was impressed on them most forcibly by the inhuman treatment they were subjected to; by the sufferings inflicted on children, women and old men; by floggings with rods and whips; by rewards offered for bringing a fugitive back, dead or alive; by the separation of husbands and wives, and the uniting them with the wives and husbands of others for sexual intercourse; by shooting or hanging them. To those who were deprived of their freedom, who were in want and misery, acts of violence were evidently still more permissible. All these institutions seemed purposely invented for the production of depravity and vice, condensed to such a degree that no other conditions could produce it, and for the spreading of this condensed depravity and vice broadcast among the whole population. “Just as if a problem had been set to find the best, the surest means of depraving the greatest number of persons,” thought Nekhludoff, while investigating the deeds that were being done in the prisons and halting stations. Every year hundreds of thousands were brought to the highest pitch of depravity, and when completely depraved they were set free to carry the depravity they had caught in prison among the people. In the prisons of Tamen, Ekaterinburg, Tomsk and at the halting stations Nekhludoff saw how successfully the object society seemed to have set itself was attained. Ordinary, simple men with a conception of the demands of the social and Christian Russian peasant morality lost this conception, and found a new one, founded chiefly on the idea that any outrage or violence was justifiable if it seemed profitable. After living in a prison those people became conscious with the whole of their being that, judging by what was happening to themselves, all the moral laws, the respect and the sympathy for others which church and the moral teachers preach, was really set aside, and that, therefore, they, too, need not keep the laws. Nekhludoff noticed the effects of prison life on all the convicts he knew--on Fedoroff, on Makar, and even on Taras, who, after two months among the convicts, struck Nekhludoff by the want of morality in his arguments. Nekhludoff found out during his journey how tramps, escaping into the marshes, persuade a comrade to escape with them, and then kill him and feed on his flesh. (He saw a living man who was accused of this and acknowledged the fact.) And the most terrible part was that this was not a solitary, but a recurring case.
То, что в продолжение этих трех месяцев видел Нехлюдов, представлялось ему в следующем виде: из всех живущих на воле людей посредством суда и администрации отбирались самые нервные, горячие, возбудимые, даровитые и сильные и менее, чем другие, хитрые и осторожные люди, и люди эти, никак не более виновные или опасные для общества, чем те, которые оставались на воле, во-первых, запирались в тюрьмы, этапы, каторги, где и содержались месяцами и годами в полной праздности, материальной обеспеченности и в удалении от природы, семьи, труда, т. е. вне всех условий естественной и нравственной жизни человеческой. Это во-первых. Во-вторых, люди эти в этих заведениях подвергались всякого рода ненужным унижениям — цепям, бритым головам, позорной одежде, т. е. лишались главного двигателя доброй жизни слабых людей — зaботы о мнении людском, стыда, сознания человеческого достоинства. В-третьих, подвергаясь постоянной опасности жизни, — не говоря уже об исключительных случаях солнечных ударов, утопленья, пожаров,— от постоянных в местах заключения заразных болезней, изнурения, побоев, люди эти постоянно находились в том положении, при котором самый добрый, нравственный человек из чувства самосохранения совершает и извиняет других в совершении самых ужасных по жестокости поступков. В-четвертых, люди эти насильственно соединялись с исключительно развращенными жизнью (и в особенности этими же учреждениями) развратниками, убийцами и злодеями, которые действовали, как закваска на тесто, на всех еще не вполне развращенных употребленными средствами людей. И в-пятых, наконец, всем людям, подвергнутым этим воздействиям, внушалось самым убедительным способом, а именно посредством всякого рода бесчеловечных поступков над ними самими, посредством истязания детей, женщин, стариков, битья, сечения розгами, плетьми, выдавания премии тем, кто представит живым или мертвым убегавшего беглого, разлучения мужей с женами и соединения для сожительства чужих жен с чужими мужчинами, расстреляния, вешания, — внушалось самым убедительным способом то, что всякого рода насилия, жестокости, зверства не только не запрещаются, но разрешаются правительством, когда это для него выгодно, а потому тем более позволено тем, которые находятся в неволе, нужде и бедствиях. Всё это были как будто нарочно выдуманные учреждения для произведения сгущенного до последней степени такого разврата и порока, которого нельзя было достигнуть ни при каких других условиях, с тем чтобы потом распространить в самых широких размерах эти сгущенные пороки и разврат среди всего народа. «Точно как будто была задана задача, как наилучшим, наивернейшим способом развратить как можно больше людей», думал Нехлюдов, вникая в то, что делалось в острогах и этапах. Сотни тысяч людей ежегодно доводились до высшей степени развращения, и когда они были вполне развращены, их выпускали на волю, для того чтобы они разносили усвоенное ими в тюрьмах развращение среди всего народа. В тюрьмах — Тюменской, Екатеринбургской, Томской и на этапах Нехлюдов видел, как эта цель, которую, казалось, поставило себе общество, успешно достигалась. Люди простые, обыкновенные, с требованиями русской общественной, крестьянской, христианской нравственности, оставляли эти понятия и усваивали новые, острожные, состоящие, главное, в том, что всякое поругание, насилие над человеческою личностью, всякое уничтожение ее позволено, когда оно выгодно. Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные законы уважения и сострадания к человеку, которые проповедываются и церковными и нравственными учителями, в действительности отменены, и что поэтому и им не следует держаться их. Нехлюдов видел это на всех знакомых ему арестантах: на Федорове, на Макаре и даже на Тарасе, который, проведя два месяца на этапах, поразил Нехлюдова безнравственностью своих суждений. Дорòгой Нехлюдов узнал, как бродяги, убегая в тайгу, подговаривают с собой товарищей и потом, убивая их, питаются их мясом. Он видел живого человека, обвинявшегося и признавшегося в этом. И ужаснее всего было то, что случаи людоедства были не единичны, а постоянно повторялись.
Only by a special cultivation of vice, such as was perpetrated in these establishments, could a Russian be brought to the state of this tramp, who excelled Nietzsche’s newest teaching, and held that everything was possible and nothing forbidden, and who spread this teaching first among the convicts and then among the people in general.
Только при особенном культивировании порока, как оно производится в этих учреждениях, можно было довести русского человека до того состояния, до которого он был доведен в бродягах, предвосхитивших новейшее учение Ницше и считающих всё возможным и ничто не запрещенным и распространяющих это учение сначала между арестантами, а потом между всем народом.
The only explanation of all that was being done was the wish to put a stop to crime by fear, by correction, by lawful vengeance as it was written in the books. But in reality nothing in the least resembling any of these results came to pass. Instead of vice being put a stop to, it only spread further; instead of being frightened, the criminals were encouraged (many a tramp returned to prison of his own free will). Instead of being corrected, every kind of vice was systematically instilled, while the desire for vengeance did not weaken by the measures of the government, but was bred in the people who had none of it.
Единственное объяснение всего совершающегося было пресечение, устрашение, исправление и закономерное возмездие, как это писали в книгах. Но в действительности не было никакого подобия ни того, ни другого, ни третьего, ни четвертого. Вместо пресечения было только распространение преступлений. Вместо устрашения было поощрение преступников, из которых многие, как бродяги, добровольно шли в остроги. Вместо исправления было систематическое заражение всеми пороками. Потребность же возмездия не только не смягчалась правительственными наказаниями, но воспитывалась в народе, где ее не было.
“Then why is it done?” Nekhludoff asked himself, but could find no answer. And what seemed most surprising was that all this was not being done accidentally, not by mistake, not once, but that it had continued for centuries, with this difference only, that at first the people’s nostrils used to be torn and their ears cut off; then they were branded, and now they were manacled and transported by steam instead of on the old carts. The arguments brought forward by those in government service, who said that the things which aroused his indignation were simply due to the imperfect arrangements of the places of confinement, and that they could all be put to rights if prisons of a modern type were built, did not satisfy Nekhludoff, because he knew that what revolted him was not the consequence of a better or worse arrangement of the prisons. He had read of model prisons with electric bells, of executions by electricity, recommended by Tard; but this refined kind of violence revolted him even more.
«Так зачем же они делают это?» спрашивал себя Нехлюдов и не находил ответа. И что более всего удивляло его, это было то, что всё делалось не нечаянно, не по недоразумению, не один раз, а что всё это делалось постоянно, в продолжение сотни лет, с той только разницей, что прежде это были с рваными носами и резанными ушами, потом клейменые, на прутах, а теперь в наручнях и движимые паром, а не на подводах. Рассуждение о том, что то, что возмущало его, происходило, как ему говорили служащие, от несовершенства устройства мест заключения и ссылки, и что это всё можно поправить, устроив нового фасона тюрьмы, — не удовлетворяло Нехлюдова, потому что он чувствовал, что то, что возмущало его, происходило не от более или менее совершенного устройства мест заключения. Он читал про усовершенствованные тюрьмы с электрическими звонками, про казни электричеством, рекомендуемые Тардом, и усовершенствованные насилия еще более возмущали его.
But what revolted Nekhludoff most was that there were men in the law courts and in the ministry who received large salaries, taken from the people, for referring to books written by men like themselves and with like motives, and sorting actions that violated laws made by themselves according to different statutes; and, in obedience to these statutes, sending those guilty of such actions to places where they were completely at the mercy of cruel, hardened inspectors, jailers, convoy soldiers, where millions of them perished body and soul.
Возмущало Нехлюдова, главное, то, что в судах и министерствах сидели люди, получающие большое, собираемое с народа жалованье за то, что они, справляясь в книжках, написанных такими же чиновниками, с теми же мотивами, подгоняли поступки людей, нарушающих написанные ими законы, под статьи, и по этим статьям отправляли людей куда-то в такое место, где они уже не видали их, и где люди эти в полной власти жестоких, огрубевших смотрителей, надзирателей, конвойных миллионами гибли духовно и телесно.
Now that he had a closer knowledge of prisons, Nekhludoff found out that all those vices which developed among the prisoners--drunkenness, gambling, cruelty, and all these terrible crimes, even cannibalism--were not casual, or due to degeneration or to the existence of monstrosities of the criminal type, as science, going hand in hand with the government, explained it, but an unavoidable consequence of the incomprehensible delusion that men may punish one another. Nekhludoff saw that cannibalism did not commence in the marshes, but in the ministry. He saw that his brother-in-law, for example, and, in fact, all the lawyers and officials, from the usher to the minister, do not care in the least for justice or the good of the people about whom they spoke, but only for the roubles they were paid for doing the things that were the source whence all this degradation and suffering flowed. This was quite evident.
Узнав ближе тюрьмы и этапы, Нехлюдов увидал, что все те пороки, которые развиваются между арестантами: пьянство, игра, жестокость и все те страшные преступления, совершаемые острожниками, и самое людоедство — не суть случайности или явления вырождения, преступного типа, уродства, как это наруку правительствам толкуют тупые ученые, а есть неизбежное последствие непонятного заблуждения о том, что люди могут наказывать других. Нехлюдов видел, что людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах и заключается только в тайге; что его зятю, например, да и всем тем судейским и чиновникам, начиная от пристава до министра, не было никакого дела до справедливости или блага народа, о которых они говорили, а что всем нужны были только те рубли, которые им платили за то, чтобы они делали всё то, из чего выходит это развращение и страдание. Это было совершенно очевидно.
“Can it be, then, that all this is done simply through misapprehension? Could it not be managed that all these officials should have their salaries secured to them, and a premium paid them, besides, so that they should leave off, doing all that they were doing now?” Nekhludoff thought, and in spite of the fleas, that seemed to spring up round him like water from a fountain whenever he moved, he fell fast asleep.
«Так неужели же и это всё делалось только по недоразумению? Как бы сделать так, чтобы обеспечить всем этим чиновникам их жалованье и даже давать им премию за то, чтобы они только не делали всего того, что они делают?» думал Нехлюдов. И на этих мыслях, уже после вторых петухов, несмотря на блох, которые, как только он шевелился, как фонтан, брызгали вокруг него, он заснул крепким сном.