After that Nekhludoff did not see Katusha for more than three years. When he saw her again he had just been promoted to the rank of officer and was going to join his regiment. On the way he came to spend a few days with his aunts, being now a very different young man from the one who had spent the summer with them three years before. He then had been an honest, unselfish lad, ready to sacrifice himself for any good cause; now he was depraved and selfish, and thought only of his own enjoyment. Then God’s world seemed a mystery which he tried enthusiastically and joyfully to solve; now everything in life seemed clear and simple, defined by the conditions of the life he was leading. Then he had felt the importance of, and had need of intercourse with, nature, and with those who had lived and thought and felt before him--philosophers and poets. What he now considered necessary and important were human institutions and intercourse with his comrades. Then women seemed mysterious and charming--charming by the very mystery that enveloped them; now the purpose of women, all women except those of his own family and the wives of his friends, was a very definite one: women were the best means towards an already experienced enjoyment. Then money was not needed, and he did not require even one-third of what his mother allowed him; but now this allowance of 1,500 roubles a month did not suffice, and he had already had some unpleasant talks about it with his mother. Then he had looked on his spirit as the I; now it was his healthy strong animal I that he looked upon as himself.
С тех пор в продолжение трех лет Нехлюдов не видался с Катюшей. И увидался он с нею только тогда, когда, только что произведенный в офицеры, по дороге в армию, заехал к тетушкам уже совершенно другим человеком, чем тот, который прожил у них лето три года тому назад. Тогда он был честный, самоотверженный юноша, готовый отдать себя на всякое доброе дело, — теперь он был развращенный, утонченный эгоист, любящий только свое наслаждение. Тогда мир Божий представлялся ему тайной, которую он радостно и восторженно старался разгадывать, — теперь всё в этой жизни было просто и ясно и определялось теми условиями жизни, в которых он находился. Тогда нужно и важно было общение с природой и с прежде него жившими, мыслящими и чувствовавшими людьми (философия, поэзия), — теперь нужны и важны были человеческие учреждения и общение с товарищами. Тогда женщина представлялась таинственным и прелестным, именно этой таинственностью прелестным существом, — теперь значение женщины, всякой женщины, кроме своих семейных и жен друзей, было очень определенное: женщина была одним из лучших орудий испытанного уже наслаждения. Тогда не нужно было денег, и можно было не взять и третьей части того, что давала мать, можно было отказаться от имения отца и отдать его крестьянам, — теперь же недоставало тех 1500 рублей в месяц, которые давала мать, и с ней бывали уже неприятные разговоры из-за денег. Тогда своим настоящим я он считал свое духовное существо, — теперь он считал собою свое здоровое, бодрое, животное я.
And all this terrible change had come about because he had ceased to believe himself and had taken to believing others. This he had done because it was too difficult to live believing one’s self; believing one’s self, one had to decide every question not in favour of one’s own animal life, which is always seeking for easy gratifications, but almost in every case against it. Believing others there was nothing to decide; everything had been decided already, and decided always in favour of the animal I and against the spiritual. Nor was this all. Believing in his own self he was always exposing himself to the censure of those around him; believing others he had their approval. So, when Nekhludoff had talked of the serious matters of life, of God, truth, riches, and poverty, all round him thought it out of place and even rather funny, and his mother and aunts called him, with kindly irony, notre cher philosophe. But when he read novels, told improper anecdotes, went to see funny vaudevilles in the French theatre and gaily repeated the jokes, everybody admired and encouraged him. When he considered it right to limit his needs, wore an old overcoat, took no wine, everybody thought it strange and looked upon it as a kind of showing off; but when he spent large sums on hunting, or on furnishing a peculiar and luxurious study for himself, everybody admired his taste and gave him expensive presents to encourage his hobby. While he kept pure and meant to remain so till he married his friends prayed for his health, and even his mother was not grieved but rather pleased when she found out that he had become a real man and had gained over some French woman from his friend. (As to the episode with Katusha, the princess could not without horror think that he might possibly have married her.) In the same way, when Nekhludoff came of age, and gave the small estate he had inherited from his father to the peasants because he considered the holding of private property in land wrong, this step filled his mother and relations with dismay and served as an excuse for making fun of him to all his relatives. He was continually told that these peasants, after they had received the land, got no richer, but, on the contrary, poorer, having opened three public-houses and left off doing any work. But when Nekhludoff entered the Guards and spent and gambled away so much with his aristocratic companions that Elena Ivanovna, his mother, had to draw on her capital, she was hardly pained, considering it quite natural and even good that wild oats should be sown at an early age and in good company, as her son was doing. At first Nekhludoff struggled, but all that he had considered good while he had faith in himself was considered bad by others, and what he had considered evil was looked upon as good by those among whom he lived, and the struggle grew too hard. And at last Nekhludoff gave in, i.e., left off believing himself and began believing others. At first this giving up of faith in himself was unpleasant, but it did not long continue to be so. At that time he acquired the habit of smoking, and drinking wine, and soon got over this unpleasant feeling and even felt great relief.
И вся эта страшная перемена совершилась с ним только оттого, что он перестал верить себе, а стал верить другим. Перестал же он верить себе, а стал верить другим потому, что жить, веря себе, было слишком трудно: веря себе, всякий вопрос надо решать всегда не в пользу своего животного я, ищущего легких радостей, а почти всегда против него; веря же другим, решать нечего было, всё уже было решено и решено было всегда против духовного и в пользу животного я. Мало того, веря себе, он всегда подвергался осуждению людей, — веря другим, он получал одобрение людей, окружающих его. Так, когда Нехлюдов думал, читал, говорил о Боге, о правде, о богатстве, о бедности, — все окружающие его считали это неуместным и отчасти смешным, и мать и тетка его с добродушной иронией называли его notre cher philosophe; когда же он читал романы, рассказывал скабрезные анекдоты, ездил во французский театр на смешные водевили и весело пересказывал их, — все хвалили и поощряли его. Когда он считал нужным умерять свои потребности и носил старую шинель и не пил вина, все считали это странностью и какой-то хвастливой оригинальностью, когда же он тратил большие деньги на охоту или на устройство необыкновенного роскошного кабинета, то все хвалили его вкус и дарили ему дорогие вещи. Когда он был девственником и хотел остаться таким до женитьбы, то родные его боялись за его здоровье, и даже мать не огорчилась, а скорее обрадовалась, когда узнала, что он стал настоящим мужчиной и отбил какую-то французскую даму у своего товарища. Про эпизод же с Катюшей, что он мог подумать жениться на ней, княгиня мать не могла подумать без ужаса. Точно так же, когда Нехлюдов, достигнув совершеннолетия, отдал то небольшое имение, которое он наследовал от отца, крестьянам, потому что считал несправедливым владенье землею, — этот поступок его привел в ужас его мать и родных и был постоянным предметом укора и насмешки над ним всех его родственников. Ему не переставая рассказывали о том, что крестьяне, получившие землю, не только не разбогатели, но обеднели, заведя у себя три кабака и совершенно перестав работать. Когда же Нехлюдов, поступив в гвардию, с своими высокопоставленными товарищами прожил и проиграл столько, что Елена Ивановна должна была взять деньги из капитала, она почти не огорчилась, считая, что это естественно и даже хорошо, когда эта оспа прививается в молодости и в хорошем обществе. Сначала Нехлюдов боролся, но бороться было слишком трудно, потому что всё то, что он, веря себе, считал хорошим, считалось дурным другими, и, наоборот, всё, что, веря себе, он считал дурным, считалось хорошим всеми окружающими его. И кончилось тем, что Нехлюдов сдался, перестал верить себе и поверил другим. И в первое время это отречение от себя было неприятно, но продолжалось это неприятное чувство очень недолго, и очень скоро Нехлюдов, в это же время начав курить и пить вино, перестал испытывать это неприятное чувство и даже почувствовал большое облегчение.
Nekhludoff, with his passionate nature, gave himself thoroughly to the new way of life so approved of by all those around, and he entirely stifled the inner voice which demanded something different. This began after he moved to St. Petersburg, and reached its highest point when he entered the army.
И Нехлюдов, с страстностью своей натуры, весь отдался этой новой, одобряющейся всеми его окружающими жизни и совершенно заглушил в себе тот голос, который требовал чего-то другого. Началось это после переезда в Петербург и завершилось поступлением в военную службу.
Military life in general depraves men. It places them in conditions of complete idleness, i.e., absence of all useful work; frees them of their common human duties, which it replaces by merely conventional ones to the honour of the regiment, the uniform, the flag; and, while giving them on the one hand absolute power over other men, also puts them into conditions of servile obedience to those of higher rank than themselves.
Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, т. е. отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой — рабскую покорность высшим себя начальникам.
But when, to the usual depraving influence of military service with its honours, uniforms, flags, its permitted violence and murder, there is added the depraving influence of riches and nearness to and intercourse with members of the Imperial family, as is the case in the chosen regiment of the Guards in which all the officers are rich and of good family, then this depraving influence creates in the men who succumb to it a perfect mania of selfishness. And this mania of selfishness attacked Nekhludoff from the moment he entered the army and began living in the way his companions lived. He had no occupation whatever except to dress in a uniform, splendidly made and well brushed by other people, and, with arms also made and cleaned and handed to him by others, ride to reviews on a fine horse which had been bred, broken in and fed by others. There, with other men like himself, he had to wave a sword, shoot off guns, and teach others to do the same. He had no other work, and the highly-placed persons, young and old, the Tsar and those near him, not only sanctioned his occupation but praised and thanked him for it. After this was done, it was thought important to eat, and particularly to drink, in officers’ clubs or the salons of the best restaurants, squandering large sums of money, which came from some invisible source; then theatres, ballets, women, then again riding on horseback, waving of swords and shooting, and again the squandering of money, the wine, cards, and women. This kind of life acts on military men even more depravingly than on others, because if any other than a military man lead such a life he cannot help being ashamed of it in the depth of his heart. A military man is, on the contrary, proud of a life of this kind especially at war time, and Nekhludoff had entered the army just after war with the Turks had been declared. “We are prepared to sacrifice our lives at the wars, and therefore a gay, reckless life is not only pardonable, but absolutely necessary for us, and so we lead it.”
Но когда к этому развращению вообще военной службы, с своей честью мундира, знамени, своим разрешением насилия и убийства, присоединяется еще и развращение богатства и близости общения с царской фамилией, как это происходит в среде избранных гвардейских полков, в которых служат только богатые и знатные офицеры, то это развращение доходит у людей, подпавших ему, до состояния полного сумасшествия эгоизма. И в таком сумасшествии эгоизма находился Нехлюдов с тех пор, как он поступил в военную службу и стал жить так, как жили его товарищи. Дела не было никакого, кроме того, чтобы в прекрасно сшитом и вычищенном не самим, а другими людьми мундире, в каске, с оружием, которое тоже и сделано, и вычищено, и подано другими людьми, ездить верхом на прекрасной, тоже другими воспитанной и выезженной и выкормленной лошади на ученье или смотр с такими же людьми, и скакать, и махать шашками, стрелять и учить этому других людей. Другого занятия не было, и самые высокопоставленные люди, молодые, старики, царь и его приближенные не только одобряли это занятие, но хвалили, благодарили за это. После же этих занятий считалось хорошим и важным, швыряя невидимо откуда-то получаемые деньги, сходиться есть, в особенности пить, в офицерских клубах или в самых дорогих трактирах; потом театры, балы, женщины, и потом опять езда на лошадях, маханье саблями, скаканье и опять швырянье денег и вино, карты, женщины. В особенности развращающе действует на военных такая жизнь потому, что если невоенный человек ведет такую жизнь, он в глубине души не может не стыдиться такой жизни. Военные же люди считают, что это так должно быть, хвалятся, гордятся такою жизнью, особенно в военное время, как это было с Нехлюдовым, поступившим в военную службу после объявления войны Турции. «Мы готовы жертвовать жизнью на войне, и потому такая беззаботная, веселая жизнь не только простительна, но и необходима для нас. Мы и ведем ее».
Such were Nekhludoff’s confused thoughts at this period of his existence, and he felt all the time the delight of being free of the moral barriers he had formerly set himself. And the state he lived in was that of a chronic mania of selfishness. He was in this state when, after three years’ absence, he came again to visit his aunts.
Так смутно думал Нехлюдов в этот период своей жизни; чувствовал же он во всё это время восторг освобождения от всех нравственных преград, которые он ставил себе прежде, и не переставая находился в хроническом состоянии сумасшествия эгоизма. В таком состоянии и находился он, когда после трех лет заехал к тетушкам.