Nekhludoff went to visit his aunts because their estate lay near the road he had to travel in order to join his regiment, which had gone forward, because they had very warmly asked him to come, and especially because he wanted to see Katusha. Perhaps in his heart he had already formed those evil designs against Katusha which his now uncontrolled animal self suggested to him, but he did not acknowledge this as his intention, but only wished to go back to the spot where he had been so happy, to see his rather funny, but dear, kind-hearted old aunts, who always, without his noticing it, surrounded him with an atmosphere of love and admiration, and to see sweet Katusha, of whom he had retained so pleasant a memory.
Нехлюдов заехал к тетушкам потому, что имение их было по дороге к прошедшему вперед его полку, и потому, что они его очень об этом просили, но, главное, заехал он теперь для того, чтобы увидать Катюшу. Может быть, в глубине души и было у него уже дурное намерение против Катюши, которое нашептывал ему его разнузданный теперь животный человек, но он не сознавал этого намерения, а просто ему хотелось побывать в тех местах, где ему было так хорошо, и увидать немного смешных, но милых, добродушных тетушек, всегда незаметно для него окружавших его атмосферой любви и восхищения, и увидать милую Катюшу, о которой осталось такое приятное воспоминание. Размер подлинника.
He arrived at the end of March, on Good Friday, after the thaw had set in. It was pouring with rain so that he had not a dry thread on him and was feeling very cold, but yet vigorous and full of spirits, as always at that time. “Is she still with them?” he thought, as he drove into the familiar, old-fashioned courtyard, surrounded by a low brick wall, and now filled with snow off the roofs. He expected she would come out when she heard the sledge bells but she did not. Two bare-footed women with pails and tucked-up skirts, who had evidently been scrubbing the floors, came out of the side door. She was not at the front door either, and only Tikhon, the man-servant, with his apron on, evidently also busy cleaning, came out into the front porch. His aunt Sophia Ivanovna alone met him in the ante-room; she had a silk dress on and a cap on her head. Both aunts had been to church and had received communion.
Приехал он в конце марта, в Страстную пятницу, по самой распутице, под проливным дождем, так что приехал до нитки промокший и озябший, но бодрый и возбужденный, каким он всегда чувствовал себя в это время. «У них ли еще она?» думал он въезжая на знакомый, заваленный свалившимся снегом с крыши старинный помещичий, огороженный кирпичной стенкой двор тетушек. Он ждал, что она выбежит на крыльцо на его колокольчик, но на девичье крыльцо вышли две босые, подтыканные бабы с ведрами, очевидно моющие полы. Ее не было и на парадном крыльце; вышел только Тихон-лакей, в фартуке, тоже, вероятно, занятый чисткой. В переднюю вышла Софья Ивановна в шелковом платье и чепце.
“Well, this is nice of you to come,” said Sophia Ivanovna, kissing him. “Mary is not well, got tired in church; we have been to communion.”
— Вот мило, что приехал! — говорила Софья Ивановна, целуя его. – Машенька нездорова немного, устала в церкви. Мы причащались.
“I congratulate you, Aunt Sophia,” [it is usual in Russia to congratulate those who have received communion] said Nekhludoff, kissing Sophia Ivanovna’s hand. “Oh, I beg your pardon, I have made you wet.” “Go to your room--why you are soaking wet. Dear me, you have got moustaches! . . . Katusha! Katusha! Get him some coffee; be quick.”
— Поздравляю, тетя Соня, — говорил Нехлюдов, целуя руки Софьи Ивановны, – простите, замочил вас. — Иди в свою комнату. Ты измок весь. И усы уж у тебя... Катюша! Катюша! Скорее кофею ему.
“Directly,” came the sound of a well-known, pleasant voice from the passage, and Nekhludoff’s heart cried out “She’s here!” and it was as if the sun had come out from behind the clouds. Nekhludoff, followed by Tikhon, went gaily to his old room to change his things. He felt inclined to ask Tikhon about Katusha; how she was, what she was doing, was she not going to be married? But Tikhon was so respectful and at the same time so severe, insisted so firmly on pouring the water out of the jug for him, that Nekhludoff could not make up his mind to ask him about Katusha, but only inquired about Tikhon’s grandsons, about the old so-called “brother’s” horse, and about the dog Polkan. All were alive except Polkan, who had gone mad the summer before.
— Сейчас! – отозвался знакомый приятный голос из коридора. И сердце Нехлюдова радостно екнуло. «Тут!» И точно солнце выглянуло из-за туч. Нехлюдов весело пошел с Тихоном в свою прежнюю комнату переодеваться. Нехлюдову хотелось спросить Тихона про Катюшу: что она? как живет? не выходит ли замуж? Но Тихон был так почтителен и вместе строг, так твердо настаивал на том, чтобы самому поливать из рукомойника на руки воду, что Нехлюдов не решился спрашивать его о Катюше и только спросил про его внуков, про старого братцева жеребца, про дворняжку Полкана. Все были живы, здоровы, кроме Полкана, который взбесился в прошлом году.
When he had taken off all his wet things and just begun to dress again, Nekhludoff heard quick, familiar footsteps and a knock at the door. Nekhludoff knew the steps and also the knock. No one but she walked and knocked like that.
Скинув всё мокрое и только начав одеваться, Нехлюдов услыхал быстрые шаги, и в дверь постучались. Нехлюдов узнал и шаги и стук в дверь. Так ходила и стучалась только она.
Having thrown his wet greatcoat over his shoulders, he opened the door.
Он накинул на себя мокрую шинель и подошел к двери.
“Come in.” It was she, Katusha, the same, only sweeter than before. The slightly squinting naive black eyes looked up in the same old way. Now as then, she had on a white apron. She brought him from his aunts a piece of scented soap, with the wrapper just taken off, and two towels--one a long Russian embroidered one, the other a bath towel. The unused soap with the stamped inscription, the towels, and her own self, all were equally clean, fresh, undefiled and pleasant. The irrepressible smile of joy at the sight of him made the sweet, firm lips pucker up as of old.
— Войдите! Это была она, Катюша. Всё та же, еще милее, чем прежде. Так же снизу вверх смотрели улыбающиеся, наивные, чуть косившие черные глаза. Она, как и прежде, была в чистом белом фартуке. Она принесла от тетушек только что вынутый из бумажки душистый кусок мыла и два полотенца: большое русское и мохнатое. И нетронутое с отпечатанными буквами мыло, и полотенца, и сама она, — всё это было одинаково чисто, свежо, нетронуто, приятно. Милые, твердые, красные губы ее всё так же морщились, как и прежде при виде его, от неудержимой радости.
“How do you do, Dmitri Ivanovitch?” she uttered with difficulty, her face suffused with a rosy blush.
— С приездом вас, Дмитрий Иванович! — с трудом выговорила она, и лицо ее залилось румянцем.
“Good-morning! How do you do?” he said, also blushing. “Alive and well?”
— Здравствуй... здравствуйте, — не знал он, как, на «ты» или на «вы» говорить с ней, и покраснел так же, как и она. — Живы, здоровы?
“Yes, the Lord be thanked. And here is your favorite pink soap and towels from your aunts,” she said, putting the soap on the table and hanging the towels over the back of a chair.
— Слава Богу... Вот тетушка прислала вам ваше любимое мыло, розовое, – сказала она, кладя мыло на стол и полотенца на ручки кресел.
“There is everything here,” said Tikhon, defending the visitor’s independence, and pointing to Nekhludoff’s open dressing case filled with brushes, perfume, fixatoire, a great many bottles with silver lids and all sorts of toilet appliances.
— У них свое, – отстаивая самостоятельность гостя, сказал Тихон, с гордостью указывая на раскрытый большой, с серебряными крышками, несессер Нехлюдова с огромным количеством склянок, щеток, фиксатуаров, духов и всяких туалетных инструментов.
“Thank my aunts, please. Oh, how glad I am to be here,” said Nekhludoff, his heart filling with light and tenderness as of old.
— Поблагодарите тетушку. А как я рад, что приехал, — сказал Нехлюдов, чувствуя, что на душе у него становится так же светло и умильно, как бывало прежде.
She only smiled in answer to these words, and went out. The aunts, who had always loved Nekhludoff, welcomed him this time more warmly than ever. Dmitri was going to the war, where he might be wounded or killed, and this touched the old aunts. Nekhludoff had arranged to stay only a day and night with his aunts, but when he had seen Katusha he agreed to stay over Easter with them and telegraphed to his friend Schonbock, whom he was to have joined in Odessa, that he should come and meet him at his aunts’ instead.
Она только улыбнулась в ответ на эти слова и вышла. Тетушки, и всегда любившие Нехлюдова, еще радостнее, чем обыкновенно, встретили его в этот раз. Дмитрий ехал на войну, где мог быть ранен, убит. Это трогало тетушек. Нехлюдов распределил свою поездку так, чтобы пробыть у тетушек только сутки, но, увидав Катюшу, он согласился встретить у тетушек Пасху, которая была через два дня, и телеграфировал своему приятелю и товарищу Шенбоку, с которым они должны были съехаться в Одессе, чтобы и он заехал к тетушкам.
As soon as he had seen Katusha Nekhludoff’s old feelings toward her awoke again. Now, just as then, he could not see her white apron without getting excited; he could not listen to her steps, her voice, her laugh, without a feeling of joy; he could not look at her eyes, black as sloes, without a feeling of tenderness, especially when she smiled; and, above all, he could not notice without agitation how she blushed when they met. He felt he was in love, but not as before, when this love was a kind of mystery to him and he would not own, even to himself, that he loved, and when he was persuaded that one could love only once; now he knew he was in love and was glad of it, and knew dimly what this love consisted of and what it might lead to, though he sought to conceal it even from himself. In Nekhludoff, as in every man, there were two beings: one the spiritual, seeking only that kind of happiness for him self which should tend towards the happiness of all; the other, the animal man, seeking only his own happiness, and ready to sacrifice to it the happiness of the rest of the world. At this period of his mania of self-love brought on by life in Petersburg and in the army, this animal man ruled supreme and completely crushed the spiritual man in him. But when he saw Katusha and experienced the same feelings as he had had three years before, the spiritual man in him raised its head once more and began to assert its rights. And up to Easter, during two whole days, an unconscious, ceaseless inner struggle went on in him.
С первого же дня, как он увидал Катюшу, Нехлюдов почувствовал прежнее чувство к ней. Так же, как и прежде, он не мог без волнения видеть теперь белый фартук Катюши, не мог без радости слышать ее походку, ее голос, ее смех, не мог без умиления смотреть в ее черные, как мокрая смородина, глаза, особенно когда она улыбалась, не мог, главное, без смущения видеть, как она краснела при встрече с ним. Он чувствовал, что влюблен, но не так, как прежде, когда эта любовь была для него тайной, и он сам не решался признаться себе в том, что он любит, и когда он был убежден в том, что любить можно только один paз, — теперь он был влюблен, зная это и радуясь этому и смутно зная, хотя и скрывая от себя, в чем состоит любовь, и что из нее может выйти. В Нехлюдове, как и во всех людях, было два человека. Один — духовный, ищущий блага себе только такого, которое было бы благо и других людей, и другой — животный человек, ищущий блага только себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира. В этот период его сумасшествия эгоизма, вызванного в нем петербургской и военной жизнью, этот животный человек властвовал в нем и совершенно задавил духовного человека. Но, увидав Катюшу и вновь почувствовав то, что он испытывал к ней тогда, духовный человек поднял голову и стал заявлять свои права. И в Нехлюдове не переставая в продолжение этих двух дней до Пасхи шла внутренняя, не сознаваемая им борьба.
He knew in the depths of his soul that he ought to go away, that there was no real reason for staying on with his aunts, knew that no good could come of it; and yet it was so pleasant, so delightful, that he did not honestly acknowledge the facts to himself and stayed on. On Easter eve, the priest and the deacon who came to the house to say mass had had (so they said) the greatest difficulty in getting over the three miles that lay between the church and the old ladies’ house, coming across the puddles and the bare earth in a sledge.
В глубине души он знал, что ему надо ехать, и что не за чем теперь оставаться у теток, знал, что ничего из этого не могло выйти хорошего, но было так радостно и приятно, что он не говорил этого себе и оставался. Вечером в субботу, накануне Светло-Христова Воскресения, священник с дьяконом и дьячком, как они рассказывали, насилу проехав на санях по лужам и земле те три версты, которые отделяли церковь от тетушкиного дома, приехали служить заутреню.
Nekhludoff attended the mass with his aunts and the servants, and kept looking at Katusha, who was near the door and brought in the censers for the priests. Then having given the priests and his aunts the Easter kiss, though it was not midnight and therefore not Easter yet, he was already going to bed when he heard the old servant Matrona Pavlovna preparing to go to the church to get the koulitch and paski [Easter cakes] blest after the midnight service. “I shall go too,” he thought.
Нехлюдов с тетушками и прислугой, не переставая поглядывать на Катюшу, которая стояла у двери и приносила кадила, отстоял эту заутреню, похристосовался с священником и тетушками и хотел уже итти спать, как услыхал в коридоре сборы Матрены Павловны, старой горничной Марьи Ивановны, вместе с Катюшей в церковь, чтобы святить куличи и пасхи. «Поеду и я», подумал он.
The road to the church was impassable either in a sledge or on wheels, so Nekhludoff, who behaved in his aunts’ house just as he did at home, ordered the old horse, “the brother’s horse,” to be saddled, and instead of going to bed he put on his gay uniform, a pair of tight-fitting riding breeches and his overcoat, and got on the old over-fed and heavy horse, which neighed continually all the way as he rode in the dark through the puddles and snow to the church.
Дороги до церкви не было ни на колесах ни на санях, и потому Нехлюдов, распоряжавшийся как дома у тетушек, велел оседлать себе верхового, так называемого «братцева» жеребца и, вместо того чтобы лечь спать, оделся в блестящий мундир с обтянутыми рейтузами, надел сверху шинель и поехал на разъевшемся, отяжелевшем и не перестававшем ржать старом жеребце, в темноте, по лужам и снегу, к церкви.