At last the president finished his speech, and lifting the list of questions with a graceful movement of his arm he handed it to the foreman, who came up to take it. The jury, glad to be able to get into the debating-court, got up one after the other and left the room, looking as if a bit ashamed of themselves and again not knowing what to do with their hands. As soon as the door was closed behind them a gendarme came up to it, pulled his sword out of the scabbard, and, holding it up against his shoulder, stood at the door. The judges got up and went away. The prisoners were also led out. When the jury came into the debating-room the first thing they did was to take out their cigarettes, as before, and begin smoking. The sense of the unnaturalness and falseness of their position, which all of them had experienced while sitting in their places in the court, passed when they entered the debating-room and started smoking, and they settled down with a feeling of relief and at once began an animated conversation.
Наконец председатель кончил свою речь и, грациозным движением головы подняв вопросный лист, передал его подошедшему к нему старшине. Присяжные встали, радуясь тому, что можно уйти, и, не зная, что делать с своими руками, точно стыдясь чего-то, один за другим пошли в совещательную комнату. Только что затворилась за ними дверь, жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери. Судьи поднялись и ушли. Подсудимых тоже вывели. Войдя в совещательную комнату, присяжные, как и прежде, первым делом достали папиросы и стали курить. Неестественность и фальшь их положения, которые они в большей или меньшей степени испытывали, сидя в зале на своих местах, прошла, как только они вошли в совещательную комнату и закурили папиросы, и они с чувством облегчения разместились в совещательной комнате, и тотчас же начался оживленный разговор.
“‘Tisn’t the girl’s fault. She’s got mixed up in it,” said the kindly merchant. “We must recommend her to mercy.” “That’s just what we are going to consider,” said the foreman. “We must not give way to our personal impressions.”
— Девчонка не виновата, запуталась, — сказал добродушный купец, — надо снисхождение дать. — Вот это и обсудим, — сказал старшина. — Мы не должны поддаваться нашим личным впечатлениям.
“The president’s summing up was good,” remarked the colonel.
— Хорошо резюме сказал председатель, — заметил полковник.
“Good? Why, it nearly sent me to sleep!”
— Ну, хорошо! Я чуть не заснул.
“The chief point is that the servants could have known nothing about the money if Maslova had not been in accord with them,” said the clerk of Jewish extraction.
— Главное дело в том, что прислуга не могла знать о деньгах, если бы Маслова не была с ними согласна, — сказал приказчик еврейского типа.
“Well, do you think that it was she who stole the money?” asked one of the jury.
— Так что же, по-вашему, она украла? — спросил один из присяжных.
“I will never believe it,” cried the kindly merchant; “it was all that red-eyed hag’s doing.”
— Ни за что не поверю, — закричал добродушный купец, — а всё эта шельма красноглазая нашкодила.
“They are a nice lot, all of them,” said the colonel.
— Все хороши, — сказал полковник.
“But she says she never went into the room.”
— Да ведь она говорит, что не входила в номер.
“Oh, believe her by all means.” “I should not believe that jade, not for the world.”
— А вы больше верьте ей. Я этой стерве ни в жизнь не поверил бы.
“Whether you believe her or not does not settle the question,” said the clerk.
— Да что же, ведь этого мало, что вы не поверили бы, — сказал приказчик.
“The girl had the key,” said the colonel.
— Ключ у нее был.
“What if she had?” retorted the merchant.
— Что ж, что у ней? — возражал купец.
“And the ring?”
— А перстень?
“But didn’t she say all about it?” again cried the merchant. “The fellow had a temper of his own, and had had a drop too much besides, and gave the girl a licking; what could be simpler? Well, then he’s sorry--quite naturally. ‘There, never mind,’ says he; ‘take this.’ Why, I heard them say he was six foot five high; I should think he must have weighed about 20 stones.”
— Да ведь она сказывала, — опять закричал купец, — купчина карахтерный, да еще выпивши, вздул ее. Ну, а потом, известно, пожалел. На, мол, не плачь. Человек ведь какой: слышал, я чай, 12 вершков, пудов-от 8-ми!
“That’s not the point,” said Peter Gerasimovitch. “The question is, whether she was the instigator and inciter in this affair, or the servants?”
— Не в том дело, — перебил Петр Герасимович, — вопрос в том: она ли подговорила и затеяла всё дело или прислуга?
“It was not possible for the servants to do it alone; she had the key.”
— Не может прислуга одна сделать. Ключ у ней был.
This kind of random talk went on for a considerable time. At last the foreman said: “I beg your pardon, gentlemen, but had we not better take our places at the table and discuss the matter? Come, please.” And he took the chair. The questions were expressed in the following manner. 1. Is the peasant of the village Borki, Krapivinskia district, Simeon Petrov Kartinkin, 33 years of age, guilty of having, in agreement with other persons, given the merchant Smelkoff, on the 17th January, 188-, in the town of N-----, with intent to deprive him of life, for the purpose of robbing him, poisoned brandy, which caused Smelkoff’s death, and of having stolen from him about 2,500 roubles in money and a diamond ring?
Несвязная беседа шла довольно долго. — Да позвольте, господа, — сказал старшина, — сядемте за стол и обсудимте. Пожалуйте, — сказал он, садясь на председательское место. — Тоже мерзавки эти девчонки, — сказал приказчик и в подтверждение мнения о том, что главная виновница Маслова, рассказал, как одна такая украла на бульваре часы у его товарища. Полковник по этому случаю стал рассказывать про еще более поразительный случай воровства серебряного самовара. — Господа, прошу по вопросам, — сказал старшина, постукивая карандашом по столу. Все замолкли. Вопросы эти были выражены так: 1) Виновен ли крестьянин села Борков, Крапивенского уезда, Симон Петров Картинкин, 33 лет, в том, что 17-го января 188* года в городе N, замыслив лишить жизни купца Смелькова, с целью ограбления его, по соглашению с другими лицами, дал ему в коньяке яду, отчего и последовала смерть Смелькова, и похитил у него деньгами около 2500 рублей и брильянтовый перстень?
2. Is the meschanka Euphemia Ivanovna Botchkova, 43 years of age, guilty of the crimes described above?
2) Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мещанка Евфимия Иванова Бочкова, 43 лет?
3. Is the meschanka Katerina Michaelovna Maslova, 27 years of age, guilty of the crimes described in the first question?
3) Виновна ли в преступлении, описанном в первом вопросе, мещанка Екатерина Михайлова Маслова, 27 лет?
4. If the prisoner Euphemia Botchkova is not guilty according to the first question, is she not guilty of having, on the 17th January, in the town of N----, while in service at the hotel Mauritania, stolen from a locked portmanteau, belonging to the merchant Smelkoff, a lodger in that hotel, and which was in the room occupied by him, 2,500 roubles, for which object she unlocked the portmanteau with a key she brought and fitted to the lock?
4) Если подсудимая Евфимия Бочкова не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в том, что 17-го января 188* года в городе N, состоя в услужении при гостинице «Мавритания», тайно похитила из запертого чемодана постояльца той гостиницы купца Смелькова, находившегося в его номере, 2500 рублей денег, для чего отперла чемодан на месте принесенным и подобранным ею ключом?
The foreman read the first question.
Старшина прочел первый вопрос.
“Well, gentlemen, what do you think?” This question was quickly answered. All agreed to say “Guilty,” as if convinced that Kartinkin had taken part both in the poisoning and the robbery. An old artelshik, [member of an artel, an association of workmen, in which the members share profits and liabilities] whose answers were all in favour of acquittal, was the only exception.
— Ну, как господа? На этот вопрос ответили очень скоро. Все согласились ответить: «да, виновен», признав его участником и отравления и похищения. Не согласился признать виновным Картинкина только один старый артельщик, который на все вопросы отвечал в смысле оправдания.
The foreman thought he did not understand, and began to point out to him that everything tended to prove Kartinkin’s guilt. The old man answered that he did understand, but still thought it better to have pity on him. “We are not saints ourselves,” and he kept to his opinion.
Старшина думал, что он не понимает, и объяснил ему, что по всему несомненно, что Картинкин и Бочкова виновны, но артельщик отвечал, что он понимает, но что всё лучше пожалеть. «Мы сами не святые», — сказал он и так и остался при своем мнении.
The answer to the second question concerning Botchkova was, after much dispute and many exclamations, answered by the words, “Not guilty,” there being no clear proofs of her having taken part in the poisoning--a fact her advocate had strongly insisted on. The merchant, anxious to acquit Maslova, insisted that Botchkova was the chief instigator of it all. Many of the jury shared this view, but the foreman, wishing to be in strict accord with the law, declared they had no grounds to consider her as an accomplice in the poisoning. After much disputing the foreman’s opinion triumphed.
На второй вопрос о Бочковой, после долгих толков и разъяснений, ответили: «не виновна», так как не было явных доказательств ее участия в отравлении, на что особенно налегал ее адвокат. Купец, желая оправдать Маслову, настаивал на том, что Бочкова — главная заводчица всего. Многие присяжные согласились с ним, но старшина, желая быть строго законным, говорил, что нет основания признать ее участницей в отравлении. После долгих споров мнение старшины восторжествовало.
To the fourth question concerning Botchkova the answer was “Guilty.” But on the artelshik’s insistence she was recommended to mercy.
На четвертый вопрос о Бочковой же ответили: «да, виновна» и по настоянию артельщика прибавили: «но заслуживает снисхождения».
The third question, concerning Maslova, raised a fierce dispute. The foreman maintained she was guilty both of the poisoning and the theft, to which the merchant would not agree. The colonel, the clerk and the old artelshik sided with the merchant, the rest seemed shaky, and the opinion of the foreman began to gain ground, chiefly because all the jurymen were getting tired, and preferred to take up the view that would bring them sooner to a decision and thus liberate them.
Третий же вопрос о Масловой вызвал ожесточенный спор. Старшина настаивал на том, что она виновна и в отравлении и в грабеже, купец не соглашался и с ним вместе полковник, приказчик и артельщик, — остальные как будто колебались, но мнение старшины начинало преобладать, в особенности потому, что все присяжные устали и охотнее примыкали к тому мнению, которое обещало скорее соединить, а потому и освободить всех.
From all that had passed, and from his former knowledge of Maslova, Nekhludoff was certain that she was innocent of both the theft and the poisoning. And he felt sure that all the others would come to the same conclusion. When he saw that the merchant’s awkward defence (evidently based on his physical admiration for her, which he did not even try to hide) and the foreman’s insistence, and especially everybody’s weariness, were all tending to her condemnation, he longed to state his objections, yet dared not, lest his relations with Maslova should be discovered. He felt he could not allow things to go on without stating his objection; and, blushing and growing pale again, was about to speak when Peter Gerasimovitch, irritated by the authoritative manner of the foreman, began to raise his objections and said the very things Nekhludoff was about to say.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней. А между тем он чувствовал, что не может оставить дело так, и должен возражать. Он краснел и бледнел, и только что хотел начать говорить, как Петр Герасимович, до этого времени молчаливый, очевидно раздраженный авторитетным тоном старшины, вдруг начал возражать ему и говорить то самое, что хотел сказать Нехлюдов.
“Allow me one moment,” he said. “You seem to think that her having the key proves she is guilty of the theft; but what could be easier than for the servants to open the portmanteau with a false key after she was gone?”
— Позвольте, — сказал он, — вы говорите, что она украла потому, что у ней ключ был. Да разве не могли коридорные после нее отпереть чемодан подобранным ключом?
“Of course, of course,” said the merchant.
— Ну да, ну да, — поддакивал купец.
“She could not have taken the money, because in her position she would hardly know what to do with it.”
— Она же не могла взять денег, потому что ей в ее положении некуда девать их.
“That’s just what I say,” remarked the merchant.
— Вот и я говорю, — подтвердил купец.
“But it is very likely that her coming put the idea into the servants’ heads and that they grasped the opportunity and shoved all the blame on her.” Peter Gerasimovitch spoke so irritably that the foreman became irritated too, and went on obstinately defending the opposite views; but Peter Gerasimovitch spoke so convincingly that the majority agreed with him, and decided that Maslova was not guilty of stealing the money and that the ring was given her. But when the question of her having taken part in the poisoning was raised, her zealous defender, the merchant, declared that she must be acquitted, because she could have no reason for the poisoning. The foreman, however, said that it was impossible to acquit her, because she herself had pleaded guilty to having given the powder.
— А скорее ее приезд подал мысль коридорным, и они воспользовались случаем, а потом всё свалили на нее. Петр Герасимович говорил раздражительно. И раздражительность его сообщилась старшине, который вследствие этого особенно упорно стал отстаивать свое противоположное мнение, но Петр Герасимович говорил так убедительно, что большинство согласилось с ним, признав, что Маслова не участвовала в похищении денег и перстня, что перстень был ей подарен. Когда же зашла речь об ее участии в отравлении, то горячий заступник ее, купец, сказал, что надо признать ее невиновной, так как ей не зa чем было отравлять его. Старшина же сказал, что нельзя признать ее невиновной, так как она сама созналась, что дала порошок.
“Yes, but thinking it was opium,” said the merchant.
— Дала, но думала, что это опиум, — сказал купец.
“Opium can also deprive one of life,” said the colonel, who was fond of wandering from the subject, and he began telling how his brother-in-law’s wife would have died of an overdose of opium if there had not been a doctor near at hand to take the necessary measures. The colonel told his story so impressively, with such self-possession and dignity, that no one had the courage to interrupt him. Only the clerk, infected by his example, decided to break in with a story of his own: “There are some who get so used to it that they can take 40 drops. I have a relative--,” but the colonel would not stand the interruption, and went on to relate what effects the opium had on his brother-in-law’s wife.
— Она и опиумом могла лишить жизни, — сказал полковник, любивший вдаваться в отступления, и начал при этом случае рассказывать о том, что у его шурина жена отравилась опиумом и умерла бы, если бы не близость доктора и принятые во время меры. Полковник рассказывал так внушительно, самоуверенно и с таким достоинством, что ни у кого не достало духа перебить его. Только приказчик, заразившись примером, решился перебить его, чтобы рассказать свою историю. — Так привыкают другие, — начал он, — что могут сорок капель принимать; у меня родственник... Но полковник не дал перебить себя и продолжал рассказ о последствиях влияния опиума на жену его шурина.
“But, gentlemen, do you know it is getting on towards five o’clock?” said one of the jury.
— Да ведь уже пятый час, господа, — сказал один из присяжных.
“Well, gentlemen, what are we to say, then?” inquired the foreman. “Shall we say she is guilty, but without intent to rob? And without stealing any property? Will that do?” Peter Gerasimovitch, pleased with his victory, agreed.
— Так как же, господа, — обратился старшина, — признаем виновной без умысла ограбления, и имущества не похищала. Так, что ли? Петр Герасимович довольный своей победой, согласился.
“But she must be recommended to mercy,” said the merchant.
— Но заслуживает снисхождения, — прибавил купец.
All agreed; only the old artelshik insisted that they should say “Not guilty.”
Все согласились. Только артельщик настаивал на том, чтобы сказать: «нет, не виновна».
“It comes to the same thing,” explained the foreman; “without intent to rob, and without stealing any property. Therefore, ‘Not guilty,’ that’s evident.”
— Да ведь оно так и выходит, — разъяснил старшина, — без умысла ограбления, и имущества не похищала. Стало быть, и не виновна.
“All right; that’ll do. And we recommend her to mercy,” said the merchant, gaily.
— Валяй так, и заслуживает снисхождения: значит, что останется последнее счистить, — весело проговорил купец.
They were all so tired, so confused by the discussions, that nobody thought of saying that she was guilty of giving the powder but without the intent of taking life. Nekhludoff was so excited that he did not notice this omission, and so the answers were written down in the form agreed upon and taken to the court.
Все так устали, так запутались в спорах, что никто не догадался прибавить к ответу: да, но без намерения лишить жизни. Нехлюдов был так взволнован, что и он не заметил этого. В этой форме ответы и были записаны и внесены в залу суда.
Rabelais says that a lawyer who was trying a case quoted all sorts of laws, read 20 pages of judicial senseless Latin, and then proposed to the judges to throw dice, and if the numbers proved odd the defendant would be right, if not, the plaintiff.
Раблэ пишет, что юрист, к которому пришли судиться, после указания на всевозможные законы, по прочтении двадцати страниц юридической бессмысленной латыни, предложил судящимся кинуть кости: чет или нечет. Если чет, то прав истец, если нечет, то прав ответчик.
It was much the same in this case. The resolution was taken, not because everybody agreed upon it, but because the president, who had been summing up at such length, omitted to say what he always said on such occasions, that the answer might be, “Yes, guilty, but without the intent of taking life;” because the colonel had related the story of his brother-in-law’s wife at such great length; because Nekhludoff was too excited to notice that the proviso “without intent to take life” had been omitted, and thought that the words “without intent” nullified the conviction; because Peter Gerasimovitch had retired from the room while the questions and answers were being read, and chiefly because, being tired, and wishing to get away as soon as possible, all were ready to agree with the decision which would bring matters to an end soonest.
Так было и здесь. То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: «да—виновна, но без намерения лишить жизни»; во-вторых, потому, что полковник очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни и думал, что оговорка: «без умысла ограбления» уничтожает обвинение; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и, главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором всё скорей кончается.
The jurymen rang the bell. The gendarme who had stood outside the door with his sword drawn put the sword back into the scabbard and stepped aside. The judges took their seats and the jury came out one by one.
Присяжные позвонили. Жандарм, стоявший с вынутой наголо саблей у двери, вложил саблю в ножны и посторонился. Судьи сели на места, и один за другим вышли присяжные.
The foreman brought in the paper with an air of solemnity and handed it to the president, who looked at it, and, spreading out his hands in astonishment, turned to consult his companions. The president was surprised that the jury, having put in a proviso--without intent to rob--did not put in a second proviso--without intent to take life. From the decision of the jury it followed that Maslova had not stolen, nor robbed, and yet poisoned a man without any apparent reason.
Старшина с торжественным видом нес лист. Он подошел к председателю и подал его. Председатель прочел и, видимо, удивленный, развел руками и обратился к товарищам, совещаясь. Председатель был удивлен тем, что присяжные, оговорив первое условие: «без умысла ограбления», не оговорили второго: «без намерения лишить жизни». Выходило по решению присяжных, что Маслова не воровала, не грабила, а вместе с тем отравила человека без всякой видимой цели.
“Just see what an absurd decision they have come to,” he whispered to the member on his left. “This means penal servitude in Siberia, and she is innocent.”
— Посмотрите, какую они нелепость вынесли, — сказал он члену налево. — Ведь это каторжные работы, а она не виновата.
“Surely you do not mean to say she is innocent?” answered the serious member.
— Ну, как не виновата, — сказал строгий член.
“Yes, she is positively innocent. I think this is a case for putting Article 817 into practice (Article 817 states that if the Court considers the decision of the jury unjust it may set it aside).”
— Да просто не виновата. По-моему, это случай применения 818 статьи. (818 статья гласит о том, что если суд найдет обвинение несправедливым, то он может отменить решение присяжных.)
“What do you think?” said the president, turning to the other member. The kindly member did not answer at once. He looked at the number on a paper before him and added up the figures; the sum would not divide by three. He had settled in his mind that if it did divide by three he would agree to the president’s proposal, but though the sum would not so divide his kindness made him agree all the same.
— Как вы думаете? — обратился председатель к доброму члену. Добрый член не сразу ответил, он взглянул на номер бумаги, которая лежала перед ним, и сложил цифры, — не удалось на три. Он загадал, что если делится, то он согласится, но, несмотря на то, что не делилось, он по доброте своей согласился.
“I, too, think it should be done,” he said.
— Я думаю тоже, что следовало бы, — сказал он.
“And you?” asked the president, turning to the serious member.
— А вы? — обратился председатель к сердитому члену.
“On no account,” he answered, firmly. “As it is, the papers accuse the jury of acquitting prisoners. What will they say if the Court does it? I, shall not agree to that on any account.”
— Ни в каком случае, — отвечал он решительно. — И так газеты говорят, что присяжные оправдывают преступников; что же заговорят, когда суд оправдает. Я не согласен ни в каком случае.
The president looked at his watch. “It is a pity, but what’s to be done?” and handed the questions to the foreman to read out. All got up, and the foreman, stepping from foot to foot, coughed, and read the questions and the answers. All the Court, secretary, advocates, and even the public prosecutor, expressed surprise. The prisoners sat impassive, evidently not understanding the meaning of the answers. Everybody sat down again, and the president asked the prosecutor what punishments the prisoners were to be subjected to.
Председатель посмотрел на часы. — Жаль, но что же делать, — и подал вопросы старшине для прочтения. Все встали, и старшина, переминаясь с ноги на ногу, откашлялся и прочел вопросы и ответы. Все судейские: секретарь, адвокаты, даже прокурор выразили удивление. Подсудимые сидели невозмутимо, очевидно не понимая значения ответов. Опять все сели, и председатель спросил прокурора, каким наказаниям он полагает подвергнуть подсудимых.
The prosecutor, glad of his unexpected success in getting Maslova convicted, and attributing the success entirely to his own eloquence, looked up the necessary information, rose and said: “With Simeon Kartinkin I should deal according to Statute 1,452 paragraph 93. Euphemia Botchkova according to Statute . . ., etc. Katerina Maslova according to Statute . . ., etc.”
Прокурор, обрадованный неожиданным успехом относительно Масловой, приписывая этот успех своему красноречию, справился где-то, привстал и сказал: — Симона Картинкина полагал бы подвергнуть на основании статьи 1452-й и 4 пункта 1453-й, Евфимию Бочкову на основании статьи 1659-й и Екатерину Маслову на основании статьи 1454-й.
All three punishments were the heaviest that could be inflicted.
Все наказания эти были самые строгие, которые только можно было положить.
“The Court will adjourn to consider the sentence,” said the president, rising. Everybody rose after him, and with the pleasant feeling of a task well done began to leave the room or move about in it.
— Суд удалится для постановления решения, — сказал председатель, вставая. Все поднялись за ним и с облегченным и приятным чувством совершенного хорошего дела стали выходить или передвигаться по зале.
“D’you know, sirs, we have made a shameful hash of it?” said Peter Gerasimovitch, approaching Nekhludoff, to whom the foreman was relating something. “Why, we’ve got her to Siberia.”
— А ведь мы, батюшка, постыдно наврали, — сказал Петр Герасимович, подойдя к Нехлюдову, которому старшина рассказывал что-то. — Ведь мы ее в каторгу закатали.
“What are you saying?” exclaimed Nekhludoff. This time he did not notice the teacher’s familiarity.
— Что вы говорите? — вскрикнул Нехлюдов, на этот раз не замечая вовсе неприятной фамильярности учителя.
“Why, we did not put in our answer ‘Guilty, but without intent of causing death.’ The secretary just told me the public prosecutor is for condemning her to 15 years’ penal servitude.”
— Да как же, — сказал он. — Мы не поставили в ответе: «виновна, но без намерения лишить жизни». Мне сейчас секретарь говорил, — прокурор подводит ее под 15 лет каторги.
“Well, but it was decided so,” said the foreman.
— Да ведь так решили, — сказал старшина.
Peter Gerasimovitch began to dispute this, saying that since she did not take the money it followed naturally that she could not have had any intention of committing murder.
Петр Герасимович начал спорить, говоря, что само собой подразумевалось, что так как она не брала денег, то она и не могла иметь намерения лишить жизни.
“But I read the answer before going out,” said the foreman, defending himself, “and nobody objected.”
— Да ведь я прочел ответы перед тем, как выходить, — оправдывался старшина. — Никто не возражал.
“I had just then gone out of the room,” said Peter Gerasimovitch, turning to Nekhludoff, “and your thoughts must have been wool-gathering to let the thing pass.”
— Я в это время выходил из комнаты, — сказал Петр Герасимович.— А вы-то как прозевали?
“I never imagined this,” Nekhludoff replied.
— Я никак не думал, — сказал Нехлюдов.
“Oh, you didn’t?”
— Вот и не думали.
“Oh, well, we can get it put right,” said Nekhludoff.
— Да это можно поправить, — сказал Нехлюдов.
“Oh, dear no; it’s finished.”
— Ну, нет, теперь кончено.
Nekhludoff looked at the prisoners. They whose fate was being decided still sat motionless behind the grating in front of the soldiers. Maslova was smiling. Another feeling stirred in Nekhludoff’s soul. Up to now, expecting her acquittal and thinking she would remain in the town, he was uncertain how to act towards her. Any kind of relations with her would be so very difficult. But Siberia and penal servitude at once cut off every possibility of any kind of relations with her. The wounded bird would stop struggling in the game-bag, and no longer remind him of its existence.
Нехлюдов посмотрел на подсудимых. Они, те самые, чья судьба решилась, всё так же неподвижно сидели за своей решеткой перед солдатами. Маслова улыбалась чему-то. И в душе Нехлюдова шевельнулось дурное чувство. Перед этим, предвидя ее оправдание и оставление в городе, он был в нерешительности, как отнестись к ней; и отношение к ней было трудно. Каторга же и Сибирь сразу уничтожали возможность всякого отношения к ней: недобитая птица перестала бы трепаться в ягдташе и напоминать о себе.