After the last words of the prisoners had been heard, the form in which the questions were to be put to the jury was settled, which also took some time. At last the questions were formulated, and the president began the summing up.
После последнего слова обвиняемых и переговоров сторон о форме постановки вопросов, продолжавшихся еще довольно долго, вопросы были поставлены, и председатель начал свое резюме.
Before putting the case to the jury, he spoke to them for some time in a pleasant, homely manner, explaining that burglary was burglary and theft was theft, and that stealing from a place which was under lock and key was stealing from a place under lock and key. While he was explaining this, he looked several times at Nekhludoff as if wishing to impress upon him these important facts, in hopes that, having understood it, Nekhludoff would make his fellow-jurymen also understand it. When he considered that the jury were sufficiently imbued with these facts, he proceeded to enunciate another truth--namely, that a murder is an action which has the death of a human being as its consequence, and that poisoning could therefore also be termed murder. When, according to his opinion, this truth had also been received by the jury, he went on to explain that if theft and murder had been committed at the same time, the combination of the crimes was theft with murder.
Прежде изложения дела он очень долго объяснял присяжным, с приятной домашней интонацией, то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство, и что похищение из запертого места есть похищение из запертого места, а похищение из незапертого места есть похищение из незапертого места. И, объясняя это, он особенно часто взглядывал на Нехлюдова, как бы особенно желая внушить ему это важное обстоятельство в надежде, что он, поняв его, разъяснит это и своим товарищам. Потом, когда он предположил, что присяжные уже достаточно прониклись этими истинами, он стал развивать другую истину о том, что убийством называется такое действие, от которого происходит смерть человека, что отравление поэтому тоже есть убийство. Когда же и эта истина, по его мнению, была тоже воспринята присяжными, он разъяснил им то, что если воровство и убийство совершены вместе, то тогда состав преступления составляют воровство и убийство.
Although he was himself anxious to finish as soon as possible, although he knew that his Swiss friend would be waiting for him, he had grown so used to his occupation that, having begun to speak, he could not stop himself, and therefore he went on to impress on the jury with much detail that if they found the prisoners guilty, they would have the right to give a verdict of guilty; and if they found them not guilty, to give a verdict of not guilty; and if they found them guilty of one of the crimes and not of the other, they might give a verdict of guilty on the one count and of not guilty on the other. Then he explained that though this right was given them they should use it with reason. He was going to add that if they gave an affirmative answer to any question that was put to them they would thereby affirm everything included in the question, so that if they did not wish to affirm the whole of the question they should mention the part of the question they wished to be excepted. But, glancing at the clock, and seeing it was already five minutes to three, he resolved to trust to their being intelligent enough to understand this without further comment.
Несмотря на то, что ему самому хотелось поскорее отделаться, и швейцарка уже ждала его, он так привык к своему занятию, что, начавши говорить, никак уже не мог остановиться, и потому подробно внушал присяжным, что если они найдут подсудимых виновными, то имеют право признать их виновными, если найдут их невиновными, то имеют право признать их невиновными; если найдут их виновными в одном, но невиновными в другом, то могут признать их виновными в одном, но невиновными в другом. Потом он объяснил им еще то, что, несмотря на то, что право это предоставлено им, они должны пользоваться им разумно. Хотел он еще разъяснить им, что если они на поставленный вопрос дадут ответ утвердительный, то этим ответом они признают всё то, что поставлено в вопросе, и что если они не признают всего, что поставлено в вопросе, то должны оговорить то, чего не признают. Но он взглянул на часы и, увидав, что уж было без пяти минут три, решил тотчас же перейти к изложению дела.
“The facts of this case are the following,” began the president, and repeated all that had already been said several times by the advocates, the public prosecutor and the witnesses.
— Обстоятельства дела этого следующие, — начал он и повторил всё то, что несколько раз уже было сказано и защитниками, и товарищем прокурора, и свидетелями.
The president spoke, and the members on each side of him listened with deeply-attentive expressions, but looked from time to time at the clock, for they considered the speech too long though very good--i.e., such as it ought to be. The public prosecutor, the lawyers, and, in fact, everyone in the court, shared the same impression. The president finished the summing up. Then he found it necessary to tell the jury what they all knew, or might have found out by reading it up--i.e., how they were to consider the case, count the votes, in case of a tie to acquit the prisoners, and so on. Everything seemed to have been told; but no, the president could not forego his right of speaking as yet. It was so pleasant to hear the impressive tones of his own voice, and therefore he found it necessary to say a few words more about the importance of the rights given to the jury, how carefully they should use the rights and how they ought not to abuse them, about their being on their oath, that they were the conscience of society, that the secrecy of the debating-room should be considered sacred, etc.
Председатель говорил, а по бокам его члены с глубокомысленным видом слушали и изредка поглядывали на часы, находя его речь хотя и очень хорошею, т. е. такою, какая она должна быть, но несколько длинною. Такого же мнения был и товарищ прокурора, как и все вообще судейские и все бывшие в зале. Председатель кончил резюме. Казалось, всё было сказано. Но председатель никак не мог расстаться с своим правом говорить — так ему приятно было слушать внушительные интонации своего голоса — и нашел нужным еще сказать несколько слов о важности того права, которое дано присяжным, и о том, как они должны с вниманием и осторожностью пользоваться этим правом и не злоупотреблять им, о том, что они принимали присягу, что они — совесть общества, и что тайна совещательной комнаты должна быть священна, и т. д., и т. д.
From the time the president commenced his speech, Maslova watched him without moving her eyes as if afraid of losing a single word; so that Nekhludoff was not afraid of meeting her eyes and kept looking at her all the time. And his mind passed through those phases in which a face which we have not seen for many years first strikes us with the outward changes brought about during the time of separation, and then gradually becomes more and more like its old self, when the changes made by time seem to disappear, and before our spiritual eyes rises only the principal expression of one exceptional, unique individuality. Yes, though dressed in a prison cloak, and in spite of the developed figure, the fulness of the bosom and lower part of the face, in spite of a few wrinkles on the forehead and temples and the swollen eyes, this was certainly the same Katusha who, on that Easter eve, had so innocently looked up to him whom she loved, with her fond, laughing eyes full of joy and life.
С тех пор, как председатель начал говорить, Маслова, не спуская глаз, смотрела на него, как бы боясь проронить каждое слово, а потому Нехлюдов не боялся встретиться с ней глазами и не переставая смотрел на нее. И в его представлении происходило то обычное явление, что давно не виденное лицо любимого человека, сначала поразив теми внешними переменами, которые произошли за время отсутствия, понемногу делается совершенно таким же, каким оно было за много лет тому назад, исчезают все происшедшие перемены, и перед духовными очами выступает только то главное выражение исключительной, неповторяемой духовной личности. Это самое происходило в Нехлюдове. Да, несмотря на арестантский халат, на всё расширевшее тело и выросшую грудь, несмотря на раздавшуюся нижнюю часть лица, на морщинки на лбу и на висках и на подпухшие глаза, это была несомненно та самая Катюша, которая в Светло-Христово Воскресение так невинно снизу вверх смотрела на него, любимого ею человека, своими влюбленными, смеющимися от радости и полноты жизни глазами.
“What a strange coincidence that after ten years, during which I never saw her, this case should have come up today when I am on the jury, and that it is in the prisoners’ dock that I see her again! And how will it end? Oh, dear, if they would only get on quicker.”
«И такая удивительная случайность! Ведь надо же, чтобы это дело пришлось именно на мою сессию, чтобы я, нигде не встречая ее 10 лет, встретил ее здесь, на скамье подсудимых! И чем всё это кончится? Поскорей, ах, поскорей бы!»
Still he would not give in to the feelings of repentance which began to arise within him. He tried to consider it all as a coincidence, which would pass without infringing his manner of life. He felt himself in the position of a puppy, when its master, taking it by the scruff of its neck, rubs its nose in the mess it has made. The puppy whines, draws back and wants to get away as far as possible from the effects of its misdeed, but the pitiless master does not let go. And so, Nekhludoff, feeling all the repulsiveness of what he had done, felt also the powerful hand of the Master, but he did not feel the whole significance of his action yet and would not recognise the Master’s hand. He did not wish to believe that it was the effect of his deed that lay before him, but the pitiless hand of the Master held him and he felt he could not get away. He was still keeping up his courage and sat on his chair in the first row in his usual self-possessed pose, one leg carelessly thrown over the other, and playing with his pince-nez. Yet all the while, in the depths of his soul, he felt the cruelty, cowardice and baseness, not only of this particular action of his but of his whole self-willed, depraved, cruel, idle life; and that dreadful veil which had in some unaccountable manner hidden from him this sin of his and the whole of his subsequent life was beginning to shake, and he caught glimpses of what was covered by that veil.
Он всё не покорялся тому чувству раскаяния, которое начинало говорить в нем. Ему представлялось это случайностью, которая пройдет и не нарушит его жизни. Он чувствовал себя в положении того щенка, который дурно вел себя в комнатах и которого хозяин, взяв зa шиворот, тычет носом в ту гадость, которую он сделал. Щенок визжит, тянется назад, чтобы уйти как можно дальше от последствий своего дела и забыть о них; но неумолимый хозяин не отпускает его. Так и Нехлюдов чувствовал уже всю гадость того, что он наделал, чувствовал и могущественную руку хозяина, но он всё еще не понимал значения того, что он сделал, не признавал самого хозяина. Ему всё хотелось не верить в то, что то, что было перед ним, было его дело. Но неумолимая невидимая рука держала его, и он предчувствовал уже, что он не отвертится. Он еще храбрился и по усвоенной привычке, положив ногу на ногу и небрежно играя своим pince-nez, в самоуверенной позе сидел на своем втором стуле первого ряда. А между тем в глубине своей души он уже чувствовал всю жестокость, подлость, низость не только этого своего поступка, но всей своей праздной, развратной, жестокой и самодовольной жизни, и та страшная завеса, которая каким-то чудом всё это время, все эти 12 лет скрывала от него и это его преступление и всю его последующую жизнь, уже колебалась, и он урывками уже заглядывал за нее.