When the examination of the articles of material evidence was finished, the president announced that the investigation was now concluded and immediately called on the prosecutor to proceed, hoping that as the latter was also a man, he, too, might feel inclined to smoke or dine, and show some mercy on the rest. But the public prosecutor showed mercy neither to himself nor to any one else. He was very stupid by nature, but, besides this, he had had the misfortune of finishing school with a gold medal and of receiving a reward for his essay on “Servitude” when studying Roman Law at the University, and was therefore self-confident and self-satisfied in the highest degree (his success with the ladies also conducing to this) and his stupidity had become extraordinary. When the word was given to him, he got up slowly, showing the whole of his graceful figure in his embroidered uniform. Putting his hand on the desk he looked round the room, slightly bowing his head, and, avoiding the eyes of the prisoners, began to read the speech he had prepared while the reports were being read. “Gentlemen of the jury! The business that now lies before you is, if I may so express myself, very characteristic.”
Когда окончился осмотр вещественных доказательств, председатель объявил судебное следствие законченным и без перерыва, желая скорее отделаться, предоставил речь обвинителю, надеясь, что он тоже человек и тоже хочет и курить и обедать, и что он пожалеет их. Но товарищ прокурора не пожалел ни себя ни их. Товарищ прокурора был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете получить награду за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех у дам), и вследствие этого был глуп чрезвычайно. Когда ему предоставлено было слово, он медленно встал, обнаружив всю свою грациозную фигуру в шитом мундире, и, положив обе руки на конторку, слегка склонив голову, оглядел залу, избегая взглядом подсудимых, и начал: — Дело, подлежащее вам, господа присяжные заседатели, — начал он свою приготовленную им во время чтения протоколов и акта речь, — характерное, если можно так выразиться, преступление.
The speech of a public prosecutor, according to his views, should always have a social importance, like the celebrated speeches made by the advocates who have become distinguished. True, the audience consisted of three women--a semptress, a cook, and Simeon’s sister--and a coachman; but this did not matter. The celebrities had begun in the same way. To be always at the height of his position, i.e., to penetrate into the depths of the psychological significance of crime and to discover the wounds of society, was one of the prosecutor’s principles.
Речь товарища прокурора, по его мнению, должна была иметь общественное значение, подобно тем знаменитым речам, которые говорили сделавшиеся знаменитыми адвокаты. Правда, что в числе зрителей сидели только три женщины: швея, кухарка и сестра Симона и один кучер, но это ничего не значило. И те знаменитости так же начинали. Правило же товарища прокурора было в том, чтобы быть всегда на высоте своего положения, т. е. проникать вглубь психологического значения преступления и обнажать язвы общества.
“You see before you, gentlemen of the jury, a crime characteristic, if I may so express myself, of the end of our century; bearing, so to say, the specific features of that very painful phenomenon, the corruption to which those elements of our present-day society, which are, so to say, particularly exposed to the burning rays of this process, are subject.”
— Вы видите перед собой, господа присяжные заседатели, характерное, если можно так выразиться, преступление конца века, носящее на себе, так сказать, специфические черты того печального явления разложения, которому подвергаются в наше время те элементы нашего общества, которые находятся под особенно, так сказать, жгучими лучами этого процесса...
The public prosecutor spoke at great length, trying not to forget any of the notions he had formed in his mind, and, on the other hand, never to hesitate, and let his speech flow on for an hour and a quarter without a break. Only once he stopped and for some time stood swallowing his saliva, but he soon mastered himself and made up for the interruption by heightened eloquence. He spoke, now with a tender, insinuating accent, stepping from foot to foot and looking at the jury, now in quiet, business-like tones, glancing into his notebook, then with a loud, accusing voice, looking from the audience to the advocates. But he avoided looking at the prisoners, who were all three fixedly gazing at him. Every new craze then in vogue among his set was alluded to in his speech; everything that then was, and some things that still are, considered to be the last words of scientific wisdom: the laws of heredity and inborn criminality, evolution and the struggle for existence, hypnotism and hypnotic influence.
Товарищ прокурора говорил очень долго, с одной стороны стараясь вспомнить все те умные вещи, которые он придумал, с другой стороны, главное, ни на минуту не остановиться, а сделать так, чтобы речь его лилась, не умолкая, в продолжение часа с четвертью. Только один раз он остановился и довольно долго глотал слюни, но тут же справился и наверстал это замедление усиленным красноречием. Он говорил то нежным, вкрадчивым голосом, переступая с ноги на ногу, глядя на присяжных, то тихим деловым тоном, взглядывая в свою тетрадку, то громким обличительным голосом, обращаясь то к зрителям, то к присяжным. Только на подсудимых, которые все трое впились в него глазами, он ни разу не взглядывал. В его речи было всё самое последнее, что было тогда в ходу в его круге и что принималось тогда и принимается еще и теперь за последнее слово научной мудрости. Тут была и наследственность, и прирожденная преступность, и Ломброзо, и Тард, и эволюция, и борьба за существование, и гипнотизм, и внушение, и Шарко, и декадентство.
According to his definition, the merchant Smelkoff was of the genuine Russian type, and had perished in consequence of his generous, trusting nature, having fallen into the hands of deeply degraded individuals.
Купец Смельков, по определению товарища прокурора, был тип могучего, нетронутого русского человека с его широкой натурой, который, вследствие своей доверчивости и великодушия, пал жертвою глубоко развращенных личностей, во власть которых он попал.
Simeon Kartinkin was the atavistic production of serfdom, a stupefied, ignorant, unprincipled man, who had not even any religion. Euphemia was his mistress, and a victim of heredity; all the signs of degeneration were noticeable in her. The chief wire-puller in this affair was Maslova, presenting the phenomenon of decadence in its lowest form. “This woman,” he said, looking at her, “has, as we have to-day heard from her mistress in this court, received an education; she cannot only read and write, but she knows French; she is illegitimate, and probably carries in her the germs of criminality. She was educated in an enlightened, noble family and might have lived by honest work, but she deserts her benefactress, gives herself up to a life of shame in which she is distinguished from her companions by her education, and chiefly, gentlemen of the jury, as you have heard from her mistress, by her power of acting on the visitors by means of that mysterious capacity lately investigated by science, especially by the school of Charcot, known by the name of hypnotic influence. By these means she gets hold of this Russian, this kind-hearted Sadko, [Sadko, the hero of a legend] the rich guest, and uses his trust in order first to rob and then pitilessly to murder him.”
Симон Картинкин был атавистическое произведение крепостного права, человек забитый, без образования, без принципов, без религии даже. Евфимья была его любовница и жертва наследственности. В ней были заметны все признаки дегенератной личности. Главной же двигательной пружиной преступления была Маслова, представляющая в самых низких его представителях явление декадентства. — Женщина эта, — говорил товарищ прокурора, не глядя на нее, — получила образование, — мы слышали здесь на суде показания ее хозяйки. Она не только знает читать и писать, она знает по-французски, она, сирота, вероятно несущая в себе зародыши преступности, была воспитана в интеллигентной дворянской семье и могла бы жить честным трудом; но она бросает своих благодетелей, предается своим страстям и для удовлетворения их поступает в дом терпимости, где выдается от других своих товарок своим образованием и, главное, как вы слышали здесь, господа присяжные заседатели, от ее хозяйки, умением влиять на посетителей тем таинственным, в последнее время исследованным наукой, в особенности школой Шарко, свойством, известным под именем внушения. Этим самым свойством она завладевает русским богатырем, добродушным, доверчивым Садко-богатым гостем и употребляет это доверие на то, чтоб сначала обокрасть, а потом безжалостно лишить его жизни.
“Well, he is piling it on now, isn’t he?” said the president with a smile, bending towards the serious member.
— Ну, уж это он, кажется, зарапортовался, — сказал, улыбаясь, председатель, склоняясь к строгому члену.
“A fearful blockhead!” said the serious member.
— Ужасный болван, — сказал строгий член.
Meanwhile the public prosecutor went on with his speech. “Gentlemen of the jury,” gracefully swaying his body, “the fate of society is to a certain extent in your power. Your verdict will influence it. Grasp the full meaning of this crime, the danger that awaits society from those whom I may perhaps be permitted to call pathological individuals, such as Maslova. Guard it from infection; guard the innocent and strong elements of society from contagion or even destruction.”
— Господа присяжные заседатели, — продолжал между тем, грациозно извиваясь тонкой талией, товарищ прокурора, — в вашей власти судьба этих лиц, но в вашей же власти отчасти и судьба общества, на которое вы влияете своим приговором. Вы вникните в значение этого преступления, в опасность, представляемую обществу от таких патологических, так сказать, индивидуумов, какова Маслова, и оградите его от заражения, оградите невинные, крепкие элементы этого общества от заражения и часто погибели.
And as if himself overcome by the significance of the expected verdict, the public prosecutor sank into his chair, highly delighted with his speech.
И как бы сам подавленный важностью предстоящего решения, товарищ прокурора, очевидно до последней степени восхищенный своею речью, опустился на свой стул.
The sense of the speech, when divested of all its flowers of rhetoric, was that Maslova, having gained the merchant’s confidence, hypnotised him and went to his lodgings with his key meaning to take all the money herself, but having been caught in the act by Simeon and Euphemia had to share it with them. Then, in order to hide the traces of the crime, she had returned to the lodgings with the merchant and there poisoned him.
Смысл его речи, за исключением цветов красноречия, был тот, что Маслова загипнотизировала купца, вкравшись в его доверие, и, приехав в номер с ключом за деньгами, хотела сама всё взять себе, но, будучи поймана Симоном и Евфимьей, должна была поделиться с ними. После же этого, чтобы скрыть следы своего преступления, приехала опять с купцом в гостиницу и там отравила его.
After the prosecutor had spoken, a middle-aged man in swallow-tail coat and low-cut waistcoat showing a large half-circle of starched white shirt, rose from the advocates’ bench and made a speech in defence of Kartinkin and Botchkova; this was an advocate engaged by them for 300 roubles. He acquitted them both and put all the blame on Maslova. He denied the truth of Maslova’s statements that Botchkova and Kartinkin were with her when she took the money, laying great stress on the point that her evidence could not be accepted, she being charged with poisoning. “The 2,500 roubles,” the advocate said, “could have been easily earned by two honest people getting from three to five roubles per day in tips from the lodgers. The merchant’s money was stolen by Maslova and given away, or even lost, as she was not in a normal state.” The poisoning was committed by Maslova alone; therefore he begged the jury to acquit Kartinkin and Botchkova of stealing the money; or if they could not acquit them of the theft, at least to admit that it was done without any participation in the poisoning.
После речи товарища прокурора со скамьи адвоката встал средних лет человек во фраке, с широким полукругом белой крахмальной груди, и бойко сказал речь в защиту Картинкина и Бочковой. Это был нанятый ими зa 300 рублей присяжный поверенный. Он оправдывал их обоих и сваливал всю вину на Маслову. Он отвергал показание Масловой о том, что Бочкова и Картинкин были с ней вместе, когда она брала деньги, настаивая на том, что показание ее, как уличенной отравительницы, не могло иметь веса. Деньги, 2500 рублей, говорил адвокат, могли быть заработаны двумя трудолюбивыми и честными людьми, получавшими иногда в день по 3 и 5 рублей от посетителей. Деньги же купца были похищены Масловой и кому-либо переданы или даже потеряны, так как она была не в нормальном состоянии. Отравление совершила одна Маслова. Поэтому он просил присяжных признать Картинкина и Бочкову невиновными в похищении денег; если же бы они и признали их виновными в похищении, то без участия в отравлении и без вперед составленного намерения.
In conclusion the advocate remarked, with a thrust at the public prosecutor, that “the brilliant observations of that gentleman on heredity, while explaining scientific facts concerning heredity, were inapplicable in this case, as Botchkova was of unknown parentage.” The public prosecutor put something down on paper with an angry look, and shrugged his shoulders in contemptuous surprise.
В заключение адвокат в пику товарищу прокурора заметил, что блестящие рассуждения господина товарища прокурора о наследственности, хотя и разъясняют научные вопросы наследственности, неуместны в этом случае, так как Бочкова — дочь неизвестных родителей. Товарищ прокурора сердито, как бы огрызаясь, что-то записал у себя на бумаге и с презрительным удивлением пожал плечами.
Then Maslova’s advocate rose, and timidly and hesitatingly began his speech in her defence. Without denying that she had taken part in the stealing of the money, he insisted on the fact that she had no intention of poisoning Smelkoff, but had given him the powder only to make him fall asleep. He tried to go in for a little eloquence in giving a description of how Maslova was led into a life of debauchery by a man who had remained unpunished while she had to bear all the weight of her fall; but this excursion into the domain of psychology was so unsuccessful that it made everybody feel uncomfortable. When he muttered something about men’s cruelty and women’s helplessness, the president tried to help him by asking him to keep closer to the facts of the case. When he had finished the public prosecutor got up to reply. He defended his position against the first advocate, saying that even if Botchkova was of unknown parentage the truth of the doctrine of heredity was thereby in no way invalidated, since the laws of heredity were so far proved by science that we can not only deduce the crime from heredity, but heredity from the crime. As to the statement made in defence of Maslova, that she was the victim of an imaginary (he laid a particularly venomous stress on the word imaginary) betrayer, he could only say that from the evidence before them it was much more likely that she had played the part of temptress to many and many a victim who had fallen into her hands. Having said this he sat down in triumph. Then the prisoners were offered permission to speak in their own defence.
Потом встал защитник Масловой и робко, запинаясь, произнес свою защиту. Не отрицая того, что Маслова участвовала в похищении денег, он только настаивал на том, что она не имела намерения отравить Смелькова, а дала порошок только с тем, чтобы он заснул. Хотел он подпустить красноречия, сделав обзор того, как была вовлечена в разврат Маслова мужчиной, который остался безнаказанным, тогда как она должна была нести всю тяжесть своего падения, но эта его экскурсия в область психологии совсем не вышла, так что всем было совестно. Когда он мямлил о жестокости мужчин и беспомощности женщин, то председатель, желая облегчить его, попросил его держаться ближе сущности дела. После этого защитника опять встал товарищ прокурора и, защитив свое положение о наследственности против первого защитника тем, что если Бочкова и дочь неизвестных родителей, то истинность учения наследственности этим нисколько не инвалидируется, так как закон наследственности настолько установлен наукой, что мы не только можем выводить преступление из наследственности, но и наследственность из преступления. Что же касается предположения защиты о том, что Маслова была развращена воображаемым (он особенно ядовито сказал: воображаемым) соблазнителем, то все данные скорее говорят о том, что она была соблазнительницей многих и многих жертв, прошедших через ее руки. Сказав это, он победоносно сел. Потом предложено было подсудимым оправдываться.
Euphemia Botchkova repeated once more that she knew nothing about it and had taken part in nothing, and firmly laid the whole blame on Maslova. Simeon Kartinkin only repeated several times: “It is your business, but I am innocent; it’s unjust.” Maslova said nothing in her defence. Told she might do so by the president, she only lifted her eyes to him, cast a look round the room like a hunted animal, and, dropping her head, began to cry, sobbing aloud.
Евфимья Бочкова повторяла то, что она ничего не знала и ни в чем не участвовала, и упорно указывала, как на виновницу всего, на Маслову. Симон только повторил несколько раз: — Воля ваша, а только безвинно, напрасно. Маслова же ничего не сказала. На предложение председателя сказать то, что она имеет для своей защиты, она только подняла на него глаза, оглянулась на всех, как затравленный зверь, и тотчас же опустила их и заплакала, громко всхлипывая.
“What is the matter?” the merchant asked Nekhludoff, hearing him utter a strange sound. This was the sound of weeping fiercely kept back. Nekhludoff had not yet understood the significance of his present position, and attributed the sobs he could hardly keep back and the tears that filled his eyes to the weakness of his nerves. He put on his pince-nez in order to hide the tears, then got out his handkerchief and began blowing his nose.
— Вы что? — спросил купец, сидевший рядом с Нехлюдовым, услыхав странный звук, который издал вдруг Нехлюдов. Звук этот был остановленное рыдание. Нехлюдов всё еще не понимал всего значения своего теперешнего положения и приписал слабости своих нервов едва удержанное рыдание и слезы, выступившие ему на глаза. Он надел pince-nez, чтобы скрыть их, потом достал платок и стал сморкаться.
Fear of the disgrace that would befall him if every one in the court knew of his conduct stifled the inner working of his soul. This fear was, during this first period, stronger than all else.
Страх перед позором, которым он покрыл бы себя, если бы все здесь, в зале суда, узнали его поступок, заглушал происходившую в нем внутреннюю работу. Страх этот в это первое время был сильнее всего.