When Maslova, wearied out by the long walk, reached the building, accompanied by two soldiers, Prince Dmitri Ivanovitch Nekhludoff, who had seduced her, was still lying on his high bedstead, with a feather bed on the top of the spring mattress, in a fine, clean, well-ironed linen night shirt, smoking a cigarette, and considering what he had to do to-day, and what had happened yesterday.
В то время когда Маслова, измученная длинным переходом, подходила с своими конвойными к зданию окружного суда, тот самый племянник ее воспитательниц, князь Дмитрий Иванович Нехлюдов, который соблазнил ее, лежал еще на своей высокой, пружинной с пуховым тюфяком, смятой постели и, расстегнув ворот голландской чистой ночной рубашки с заутюженными складочками на груди, курил папиросу. Он остановившимися глазами смотрел перед собой и думал о том, что предстоит ему нынче сделать и что было вчера.
Recalling the evening he had spent with the Korchagins, a wealthy and aristocratic family, whose daughter every one expected he would marry, he sighed, and, throwing away the end of his cigarette, was going to take another out of the silver case; but, changing his mind, he resolutely raised his solid frame, and, putting down his smooth, white legs, stepped into his slippers, threw his silk dressing gown over his broad shoulders, and passed into his dressing-room, walking heavily and quickly. There he carefully cleaned his teeth, many of which were filled, with tooth powder, and rinsed his mouth with scented elixir. After that he washed his hands with perfumed soap, cleaned his long nails with particular care, then, from a tap fixed to his marble washstand, he let a spray of cold water run over his face and stout neck. Having finished this part of the business, he went into a third room, where a shower bath stood ready for him. Having refreshed his full, white, muscular body, and dried it with a rough bath sheet, he put on his fine undergarments and his boots, and sat down before the glass to brush his black beard and his curly hair, that had begun to get thin above the forehead. Everything he used, everything belonging to his toilet, his linen, his clothes, boots, necktie, pin, studs, was of the best quality, very quiet, simple, durable and costly.
Вспоминая вчерашний вечер, проведенный у Корчагиных, богатых и знаменитых людей, на дочери которых предполагалось всеми, что он должен жениться, он вздохнул и, бросив выкуренную папироску, хотел достать из серебряного портсигара другую, но раздумал и, спустив с кровати гладкие белые ноги, нашел ими туфли, накинул на полные плечи шелковый халат и, быстро и тяжело ступая, пошел в соседнюю с спальней уборную, всю пропитанную искусственным запахом элексиров, одеколона, фиксатуаров, духов. Там он вычистил особенным порошком пломбированные во многих местах зубы, выполоскал их душистым полосканьем, потом стал со всех сторон мыться и вытираться разными полотенцами. Вымыв душистым мылом руки, старательно вычистив щетками отпущенные ногти и обмыв у большого мраморного умывальника себе лицо и толстую шею, он пошел еще в третью комнату у спальни, где приготовлен был душ. Обмыв там холодной водой мускулистое, обложившееся жиром белое тело и вытершись лохматой простыней, он надел чистое выглаженное белье, как зеркало, вычищенные ботинки и сел перед туалетом расчесывать двумя щетками небольшую черную курчавую бороду и поредевшие на передней части головы вьющиеся волосы. Все вещи, которые он употреблял, — принадлежности туалета: белье, одежда, обувь, галстуки, булавки, запонки, — были самого первого, дорогого сорта, незаметные, простые, прочные и ценные.
Nekhludoff dressed leisurely, and went into the dining-room. A table, which looked very imposing with its four legs carved in the shape of lions’ paws, and a huge side-board to match, stood in the oblong room, the floor of which had been polished by three men the day before. On the table, which was covered with a fine, starched cloth, stood a silver coffeepot full of aromatic coffee, a sugar basin, a jug of fresh cream, and a bread basket filled with fresh rolls, rusks, and biscuits; and beside the plate lay the last number of the Revue des Deux Mondes, a newspaper, and several letters. Nekhludoff was just going to open his letters, when a stout, middle-aged woman in mourning, a lace cap covering the widening parting of her hair, glided into the room. This was Agraphena Petrovna, formerly lady’s maid to Nekhludoff’s mother. Her mistress had died quite recently in this very house, and she remained with the son as his housekeeper. Agraphena Petrovna had spent nearly ten years, at different times, abroad with Nekhludoff’s mother, and had the appearance and manners of a lady. She had lived with the Nekhludoffs from the time she was a child, and had known Dmitri Ivanovitch at the time when he was still little Mitinka.
Выбрав из десятка галстуков и брошек те, какие первые попались под руку, — когда-то это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и вышел, хотя и не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках. На столе этом, покрытом тонкой крахмаленной скатертью с большими вензелями, стояли: серебряный кофейник с пахучим кофе, такая же сахарница, сливочник с кипячеными сливками и корзина с свежим калачом, сухариками и бисквитами. Подле прибора лежали полученные письма, газеты и новая книжка «Revue des deux Mondes». Нехлюдов только что хотел взяться за письма, как из двери, ведшей в коридор, выплыла полная пожилая женщина в трауре, с кружевной наколкой на голове, скрывавшей ее разъехавшуюся дорожку пробора. Это была горничная покойной, недавно в этой самой квартире умершей матери Нехлюдова, Аграфена Петровна, оставшаяся теперь при сыне в качестве экономки. Аграфена Петровна лет десять в разное время провела с матерью Нехлюдова за границей и имела вид и приемы барыни. Она жила в доме Нехлюдовых с детства и знала Дмитрия Ивановича еще Митенькой.
“Good-morning, Dmitri Ivanovitch.”
— С добрым утром, Дмитрий Иванович.
“Good-morning, Agraphena Petrovna. What is it you want?” Nekhludoff asked.
— Здравствуйте, Аграфена Петровна. Что новенького? — спросил Нехлюдов шутя.
“A letter from the princess; either from the mother or the daughter. The maid brought it some time ago, and is waiting in my room,” answered Agraphena Petrovna, handing him the letter with a significant smile.
— Письмо от княгини ли, от княжны ли. Горничная давно принесла, у меня дожидается, — сказала Аграфена Петровна, подавая письмо и значительно улыбаясь.
“All right! Directly!” said Nekhludoff, taking the letter and frowning as he noticed Agraphena Petrovna’s smile.
— Хорошо, сейчас, — сказал Нехлюдов, взяв письмо, и, заметив улыбку Аграфены Петровны, нахмурился.
That smile meant that the letter was from the younger Princess Korchagin, whom Agraphena Petrovna expected him to marry. This supposition of hers annoyed Nekhludoff.
Улыбка Аграфены Петровны означала, что письмо было от княжны Корчагиной, на которой, по мнению Аграфены Петровны, Нехлюдов собирался жениться. И это предположение, выражаемое улыбкой Аграфены Петровны, было неприятно Нехлюдову.
“Then I’ll tell her to wait?” and Agraphena Petrovna took a crumb brush which was not in its place, put it away, and sailed out of the room.
— Так я ей скажу подождать,—и Аграфена Петровна, захватив лежавшую не на месте щеточку для сметания со стола и переложив ее на другое место, выплыла из столовой.
Nekhludoff opened the perfumed note, and began reading it. The note was written on a sheet of thick grey paper, with rough edges; the writing looked English. It said: Having assumed the task of acting as your memory, I take the liberty of reminding you that on this the 28th day of April you have to appear at the Law Courts, as juryman, and, in consequence, can on no account accompany us and Kolosoff to the picture gallery, as, with your habitual flightiness, you promised yesterday; a moins que vous ne soyez dispose a payer la cour d’assise les 300 roubles d’amende que vous vous refusez pour votre cheval, for not appearing in time. I remembered it last night after you were gone, so do not forget. Princess M. Korchagin.
Нехлюдов, распечатав пахучее письмо, поданное ему Аграфеной Петровной, стал читать его. «Исполняя взятую на себя обязанность быть вашей памятью, — было написано на листе серой толстой бумаги с неровными краями острым, но разгонистым почерком, — напоминаю вам, что вы нынче, 28-го апреля, должны быть в суде присяжных и потому не можете никак ехать с нами и Колосовым смотреть картины, как вы, с свойственным вам легкомыслием, вчера обещали; à moins que vous ne soyez disposé à payer à la cour d’assises les 300 roubles d’amende, que vous vous refusez pour votre cheval, зa то, что не явились во-время. Я вспомнила это вчера, только что вы ушли. Так не забудьте же. Кн. М. Корчагина».
On the other side was a postscript.
На другой стороне было прибавлено:
Maman vous fait dire que votre convert vous attendra jusqu’a la nuit. Venez absolument a quelle heure que cela soit.
«Maman vous fait dire que votre couvert vous attendra jusqu’à la nuit. Venez absolument à quelle heure que cela soit.
Nekhludoff made a grimace. This note was a continuation of that skilful manoeuvring which the Princess Korchagin had already practised for two months in order to bind him closer and closer with invisible threads. And yet, beside the usual hesitation of men past their youth to marry unless they are very much in love, Nekhludoff had very good reasons why, even if he did make up his mind to it, he could not propose at once. It was not that ten years previously he had betrayed and forsaken Maslova; he had quite forgotten that, and he would not have considered it a reason for not marrying. No! The reason was that he had a liaison with a married woman, and, though he considered it broken off, she did not. Nekhludoff was rather shy with women, and his very shyness awakened in this married woman, the unprincipled wife of the marechal de noblesse of a district where Nekhludoff was present at an election, the desire of vanquishing him. This woman drew him into an intimacy which entangled him more and more, while it daily became more distasteful to him. Having succumbed to the temptation, Nekhludoff felt guilty, and had not the courage to break the tie without her consent. And this was the reason he did not feel at liberty to propose to Korchagin even if he had wished to do so. Among the letters on the table was one from this woman’s husband. Seeing his writing and the postmark, Nekhludoff flushed, and felt his energies awakening, as they always did when he was facing any kind of danger. But his excitement passed at once. The marechal do noblesse, of the district in which his largest estate lay, wrote only to let Nekhludoff know that there was to be a special meeting towards the end of May, and that Nekhludoff was to be sure and come to “donner un coup d’epaule,” at the important debates concerning the schools and the roads, as a strong opposition by the reactionary party was expected.
Hexлюдов поморщился. Записка была продолжением той искусной работы, которая вот уже два месяца производилась над ним княжной Корчагиной и состояла в том, что незаметными нитями всё более и более связывала его с ней. А между тем, кроме той обычной нерешительности перед женитьбой людей не первой молодости и не страстно влюбленных, у Нехлюдова была еще важная причина, по которой он, если бы даже и решился, не мог сейчас сделать предложения. Причина эта заключалась не в том, что он 10 лет тому назад соблазнил Катюшу и бросил ее, это было совершенно забыто им, и он не считал это препятствием для своей женитьбы; причина эта была в том, что у него в это самое время была с замужней женщиной связь, которая, хотя и была разорвана теперь с его стороны, не была еще признана разорванной ею. Нехлюдов был очень робок с женщинами, но именно эта-то его робость и вызвала в этой замужней женщине желание покорить его. Женщина эта была жена предводителя того уезда, на выборы которого ездил Нехлюдов. И женщина эта вовлекла его в связь, которая с каждым днем делалась для Нехлюдова всё более и более захватывающей и вместе с тем всё более и более отталкивающей. Сначала Нехлюдов не мог устоять против соблазна, потом, чувствуя себя виноватым перед нею, он не мог разорвать эту связь без ее согласия. Вот это-то и было причиной, по которой Нехлюдов считал себя не в праве, если бы даже и хотел этого, сделать предложение Корчагиной. На столе как-раз лежало письмо от мужа этой женщины. Увидав этот почерк и штемпель, Нехлюдов покраснел и тотчас же почувствовал тот подъем энергии, который он всегда испытывал при приближении опасности. Но волнение его было напрасно: муж, предводитель дворянства того самого уезда, в котором были главные имения Нехлюдова, извещал Нехлюдова о том, что в конце мая назначено экстренное земское собрание, и что он просит Нехлюдова непременно приехать и donner un coup d’épaule в предстоящих важных вопросах на земском собрании о школах и подъездных путях, при которых ожидалось сильное противодействие реакционной партии.
The marechal was a liberal, and was quite engrossed in this fight, not even noticing the misfortune that had befallen him.
Предводитель был либеральный человек, и он вместе с некоторыми единомышленниками боролся против наступившей при Александре III реакции и весь был поглощен этой борьбой и ничего не знал о своей несчастной семейной жизни.
Nekhludoff remembered the dreadful moments he had lived through; once when he thought that the husband had found him out and was going to challenge him, and he was making up his mind to fire into the air; also the terrible scene he had with her when she ran out into the park, and in her excitement tried to drown herself in the pond. “Well, I cannot go now, and can do nothing until I get a reply from her,” thought Nekhludoff. A week ago he had written her a decisive letter, in which he acknowledged his guilt, and his readiness to atone for it; but at the same time he pronounced their relations to be at an end, for her own good, as he expressed it. To this letter he had as yet received no answer. This might prove a good sign, for if she did not agree to break off their relations, she would have written at once, or even come herself, as she had done before. Nekhludoff had heard that there was some officer who was paying her marked attention, and this tormented him by awakening jealousy, and at the same time encouraged him with the hope of escape from the deception that was oppressing him.
Нехлюдов вспомнил о всех мучительных минутах, пережитых им по отношению этого человека: вспомнил, как один раз он думал, что муж узнал, и готовился к дуэли с ним, в которой он намеревался выстрелить на воздух, и о той страшной сцене с нею, когда она в отчаянии выбежала в сад к пруду с намерением утопиться, и он бегал искать ее. «Не могу я теперь ехать и не могу ничего предпринять, пока она не ответит мне», подумал Нехлюдов. Он неделю тому назад написал ей решительное письмо, в котором признавал себя виновным, готовым на всякого рода искупление своей вины, но считал всё-таки, для ее же блага, их отношения навсегда поконченными. Вот на это-то письмо он ждал и не получал ответа. То, что не было ответа, было отчасти хорошим признаком. Если бы она не согласилась на разрыв, она давно бы написала или даже сама приехала, как она делала это прежде. Нехлюдов слышал, что там был теперь какой-то офицер, ухаживавший за нею, и это мучало его ревностью и вместе с тем радовало надеждой на освобождение от томившей его лжи.
The other letter was from his steward. The steward wrote to tell him that a visit to his estates was necessary in order to enter into possession, and also to decide about the further management of his lands; whether it was to continue in the same way as when his mother was alive, or whether, as he had represented to the late lamented princess, and now advised the young prince, they had not better increase their stock and farm all the land now rented by the peasants themselves. The steward wrote that this would be a far more profitable way of managing the property; at the same time, he apologised for not having forwarded the 3,000 roubles income due on the 1st. This money would be sent on by the next mail. The reason for the delay was that he could not get the money out of the peasants, who had grown so untrustworthy that he had to appeal to the authorities. This letter was partly disagreeable, and partly pleasant. It was pleasant to feel that he had power over so large a property, and yet disagreeable, because Nekhludoff had been an enthusiastic admirer of Henry George and Herbert Spencer. Being himself heir to a large property, he was especially struck by the position taken up by Spencer in Social Statics, that justice forbids private landholding, and with the straightforward resoluteness of his age, had not merely spoken to prove that land could not be looked upon as private property, and written essays on that subject at the university, but had acted up to his convictions, and, considering it wrong to hold landed property, had given the small piece of land he had inherited from his father to the peasants. Inheriting his mother’s large estates, and thus becoming a landed proprietor, he had to choose one of two things: either to give up his property, as he had given up his father’s land ten years before, or silently to confess that all his former ideas were mistaken and false.
Другое письмо было от главноуправляющего имениями. Управляющий писал, что ему, Нехлюдову, необходимо самому приехать, чтобы утвердиться в правах наследства и, кроме того, решить вопрос о том, как продолжать хозяйство: так ли, как оно велось при покойнице, или, как он это и предлагал покойной княгине и теперь предлагает молодому князю, увеличить инвентарь и всю раздаваемую крестьянам землю обрабатывать самим. Управляющий писал, что такая эксплуатация будет гораздо выгоднее. При этом управляющий извинялся в том, что несколько опоздал высылкой следуемых по расписанию к 1-му числу 3000 рублей. Деньги эти вышлются с следующей почтой. Замедлил же он высылкой потому, что никак не мог собрать с крестьян, которые в своей недобросовестности дошли до такой степени, что для понуждения их необходимо было обратиться к власти. Письмо это было и приятно и неприятно Нехлюдову, Приятно было чувствовать свою власть над большою собственностью и неприятно было то, что во время своей первой молодости он был восторженным последователем Герберта Спенсера и в особенности, сам будучи большим землевладельцем, был поражен его положением в «Social statics» о том, что справедливость не допускает частной земельной собственности. С прямотой и решительностью молодости он не только говорил о том, что земля не может быть предметом частной собственности, и не только в университете писал сочинение об этом, но и на деле отдал тогда малую часть земли (принадлежавшей не его матери, а по наследству от отца ему лично) мужикам, не желая противно своим убеждениям владеть землею. Теперь, сделавшись по наследству большим землевладельцем, он должен был одно из двух: или отказаться от своей собственности, как он сделал это десять лет тому назад по отношению 200 десятин отцовской земли, или молчаливым соглашением признать все свои прежние мысли ошибочными и ложными.
He could not choose the former because he had no means but the landed estates (he did not care to serve); moreover, he had formed luxurious habits which he could not easily give up. Besides, he had no longer the same inducements; his strong convictions, the resoluteness of youth, and the ambitious desire to do something unusual were gone. As to the second course, that of denying those clear and unanswerable proofs of the injustice of landholding, which he had drawn from Spencer’s Social Statics, and the brilliant corroboration of which he had at a later period found in the works of Henry George, such a course was impossible to him.
Первого он не мог сделать, потому что у него не было никаких, кроме земли, средств существования. Служить он не хотел, а между тем уже были усвоены роскошные привычки жизни, от которых он считал, что не может отстать. Да и не за чем было, так как не было уже ни той силы убеждения, ни той решимости, ни того тщеславия и желания удивить, которые были в молодости. Второе же — отречься от тех ясных и неопровержимых доводов о незаконности владения землею, которые он тогда почерпнул из «Социальной статики» Спенсера и блестящее подтверждение которым он нашел потом, уже много после, в сочинениях Генри Джорджа, — он никак не мог. И от этого письмо управляющего было неприятно ему.